АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

ВИДЫ УМЫСЛА ПО СОВЕТСКОМУ УГОЛОВНОМУ ПРАВУ

Читайте также:
  1. Notes: petit jury – мале журі, суд присяжних (колегія дванадцяти присяжних, що розглядають справу по суті)
  2. Анализ судебной практики по уголовному праву.
  3. Багато теоретиків мистецтва вже на початку XX ст. по праву відзначали, що художній твір, тобто річ штучна, починає програвати в зіставленні з багатством речі реальної.
  4. Вирішить справу. Визначить коло спадкоємців у випадку, якщо чоловік помер би пізніше дружини на дві години в одну добу?
  5. Вопрос о возвращении Бессарабии и передаче Северной Буковины Советскому Союзу
  6. ВСЁ ЭТО САМОЕ ДОПОДЛИННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ И ПО-НАСТОЯЩЕМУ ПОДЛЕЖИТ УГОЛОВНОМУ ПРЕСЛЕДОВАНИЮ, НАЧИНАЯ ОТ ПЕРВЫХ ДОЛЖНОСТНЫХ ЛИЦ СТРАНЫ.
  7. Г) Определение умысла в действующем уголовном законодательстве.
  8. Конвенция ООН по морскому праву 1982 г.: история разработки, структура, новые институты морского права.
  9. Крышку. Оружие кладут на ранец сверху, прикладом в правую сторону. Ру-
  10. Метание гранаты с места с шагом. Отставляя правую ногу назад, согнуть
  11. Наследование по праву представления.

Вопрос о видах умысла в советском уголовном праве достаточно сложен и мало разработан. Это видно хотя бы из того, что он далеко не одинаково решается в трех основных «сферах бытия» уголовного права: законода­тельстве, судебной практике и теории.

Поэтому, чтобы уяснить основания и юридическое значение различных классификаций видов умысла, не­обходимо хотя бы вкратце рассмотреть подход к этой проблеме законодательства, судебной практики и науки советского уголовного права.

Виды умысла в действующем уголовном законодательстве

Использование различных видов умысла в нормах дей­ствующего советского уголовного законодательства характеризуется следующими моментами.

Во-первых, количество видов умысла, используемых в законе, по сравнению с числом видов, известных теории уголовного права, весьма ограничено.

Во-вторых, ни один из видов умысла не назван в за­коне термином, принятым в науке уголовного права.

В-третьих, Основы уголовного законодательства и нормы Общей части УК. союзных республик содержат описание не всех видов умысла, используемых при кон­струировании норм Особенной части.

В-четвертых, действующее уголовное законодатель­ство ни в одном случае не связывает непосредственно вид умысла со степенью ответственности.

В-пятых, как будет показано дальше, деление умыс­ла на виды (прямой и косвенный) в ст. 8 Основ проведе-


но лишь применительно к так называемым материаль­ным преступлениям (составам); закон ипрйптр нр выделяет описания умысла при совершении формальных преступлений. _К этому последнему обстоятельству мы 'вернемся более^ подробно в конце главы.

Какие же виды умысла (по содержанию) известны действующему уголовному закону?

Статья 8 Основ уголовного законодательства, как это видно из ее текста, разграничивает два вида умысла, \, которые в теории уголовного права принято называть прямым и косвенным. «Преступление признается совер­шенным умышленно, если лицо, его совершившее, созна­вало общественно опасный характер своего действия или бездействия, предвидело его общественно опасные последствия и желало их или сознательно допускало наступление этих последствий».

В этом законодательном определении умысла виды умысла разграничиваются в зависимости от волевого отношения («желание», «сознательное допущение») субъекта к последствиям своего преступного деяния.

Так как иных общих описаний умысла и его видов ни Основы, ни уголовные кодексы союзных республик не содержат, формулировка ст. 8 Основ позволяет сделать ряд выводов, касающихся легального разграничения прямого и косвенного умысла.

Прежде всего рассматриваемые виды умысла раз­граничены законом, как было сказано, лишь в зависимо­сти от волевого отношения субъекта к общественно опасным последствиям своего действия или бездействия. О каких же общественно опасных последствиях говорит закон? Очевидно, что каждое преступное деяние может вызвать неопределенно большое число непосредственных и более или менее отдаленных общественно опасных последствий. Например, выстрел в человека непосред­ственно может причинить смерть потерпевшему, душев­ную травму его близким, присутствовавшим при совер­шении преступления, нарушение общественного порядка, повреждение общественного или государственного иму­щества и другие тому подобные результаты.

Тот же выстрел, уже опосредствованно (через смерть потерпевшего), может вызвать преждевременную смерть близкого потерпевшему человека, повредить материаль­ной обеспеченности иждивенцев, послужить причиной


безнадзорности его детей, лишить общество ценного специалиста и т. д.

Результатом клеветы может быть самоубийство по- терпевшего, причинение ему имущественного ущерба, подрыв в глазах населения престижа отправляемой потерпевшим общественной или государственной должно­сти, введение в заблуждение органов государства и т. д.

Нетрудно понять, что закон (ст. 8 Основ) имеет в виду не вообще любые возможные общественно опасные последствия преступного деяния, а лишь последствия определенные. Но единственно возможная определен­ность последствий действия или бездействия с точки зрения уголовного права есть определенность их места в составе преступления. Если последствие никоим об­разом не включено в состав—оно неопределенно, и всякая попытка разграничить вид умысла в зависимо­сти от волевого отношения лица к такому последствию будет произвольной. Более того, мы не сумеем в этом случае отграничить умысел от неосторожности. Напри­мер, если в результате распространения заведомо лож­ных, порочащих его измышлений (клевета) потерпевший:

а) был неосновательно уволен со службы;

б) разошелся с невестой;

в) заболел нервным расстройством, причем виновный желал, чтобы потерпевший рассорился с невестой, со­знательно допускал, что его могут уволить с работы, и не предвидел, но по обстоятельствам дела (состояние здоровья потерпевшего) мог и должен был предвидеть нервное заболевание потерпевшего, то при разграниче­нии видов умысла по волевому отношению субъекта к любому последствию возможно сконструировать сразу три формы вины.

Если мы возьмем за основу волевое отношение к последствию «а», то должны будем признать клевету совершенной с «косвенным» умыслом. Если остановимся на последствии «б», умысем окажется «прямым». Если же положим в основу квалификации волевое отношение виновного к заболеванию потерпевшего, то получим «неосторожность».

Между тем клевета — преступление умышленное, о чем говорит указание закона на заведомую ложность распространяемых измышлений.

Таким образом, разграничение прямого и косвенного


умысла на основании закона (ст. 8 Основ) требует, чтобы, устанавливая волевое отношение виновного к последствиям своего деяния, мы оставались в пределах состава конкретного преступления.

В состав преступления общественно опасные послед­ствия могут быть включены несколькими способами.

Во-первых, они могут образовать конститутивный элемент объективной стороны так называемого мате­риального состава (ст. 94, ст. 103 У К РСФСР).

В этом случае разграничение видов умысла по воле­вому отношению лица к названным последствиям всегда возможно.

Во-вторых, общественно опасные последствия деяния могут образовать квалифицирующий признак материаль­ного состава, как это, например, имеет место при совер­шении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 108 или ч. 2 ст. 98 УК РСФСР (умышленное тяжкое телесное повреждение, повлекшее смерть потерпевшего; умыш­ленное уничтожение или повреждение государственного или общественного имущества,...причинившее крупный ущерб или иные тяжкие последствия). В этом случае волевое отношение лица к общественно опасным послед­ствиям не может быть положено в основу разграничения видов умысла, если умышленное причинение подобных последствий образует состав более тяжкого преступления. Так, если лицо, нанося ранения, желает либо сознательно допускает наступление смерти потерпевшего, оно винов­но в убийстве (покушении на убийство), но не в умыш­ленном причинении тяжкого телесного повреждения. Это относится и к тем случаям, когда подобные обще­ственно опасные последствия включаются законодателем как квалифицирующее обстоятельство в состав формаль­ного преступления, как это, например, имеет место в чч. 2 иЗ ст. 140 УК РСФСР (нарушение правил охраны труда, повлекшее тяжкие последствия).

В-третьих, указание на возможное общественно опасное последствие может быть в составе пре­ступления использовано не в качестве элемента объективной стороны, а как характеристика содержания субъективной стороны преступления при конструирова­нии специального умысла—путем указания на цель деяния. Именно такова роль возможных последствий в составах террористического акта ('ст. 66 УК РСФСР),


диверсии (ст. 68 У К РСФСР), разбоя (ст. ст. 91 и 146 УК РСФСР). Часть названных составов (ст. ст. 66, 68) устанавливает ответственность за материальные преступ­ления, другая часть (ст.ст. 91, 146)—за преступления «формальные». Но и в том, и в другом виде норм послед­ствие, использованное для характеристики содержания цели, не является элементом объективной стороны соста­ва, так как достижение или недостижение этого послед­ствия не имеет значения для квалификации деяния.

Мы сознательно не касаемся вопроса о теоретической возможности конструирования прямого и косвенного умысла в формальных преступлениях, ибо подобная конструкция не имеет основания в действующем за­коне.

Здесь следовало бы только напомнить, что невозмож­ность разграничения прямого и косвенного умысла в формальных преступлениях на основании ст. 8 Основ не случайна, она, как это было показано выше, имеет историческое объяснение.

Отметим также как существенный момент в позиции законодателя по рассматриваемому вопросу, что ни Основы, ни УК союзных республик ни в одной из норм не связывают различие прямого и косвенного умысла со степенью общественной опасности преступления и тяжестью наказания за него.

Как будет показано далее, некоторые ученые и значи­тельная часть практических работников-юристов считают прямой умысел, как правило, свидетельством более высо­кой общественной опасности 'преступного деяния, чем косвенный.

Подобная точка зрения основания в действующем законе не имеет (точно так же, как не основаны на зако­не широко распространенные представления о том, что косвенный умысел вообще невозможен, если виновный оценивает предвидимое им последствие своего деяния ^как неизбежное, а не только возможное).

Основы уголовного законодательства 1958 года.(Общая часть УК союзных республик), кроме разграни­чения умысла на прямой и косвенный, не содержат описания каких-либо иных видов умысла, так сказать, •«в чистом виде». Однако некоторые статьи Основ по­зволяют сделать вывод о том, что законодатель исполь­зовал теоретические конструкции отдельных видов умыс-


ла при решении вопросов об основаниях ответственности и степени вины преступника.

Так, устанавливая ответственность за предваритель­ную преступную деятельность, ст. 15 Основ дает такую формулировку понятия приготовления к преступлению, которая неизбежно предполагает наличие заранее об­думанного умысла.

То же следует сказать о п. 2 ст. 34 Основ, устанав­ливающем, что одним из отягчающих ответственность обстоятельств является совершение преступления орга­низованной группой. Ясно, что организация такой груп­пы всегда предполагает наличие у ее участников заранее обдуманного умысла на совершение преступления.

Наконец, можно полагать, что ст. 33 Основ (п. 4) связывает смягчение ответственности с наличием в дей­ствиях виновного аффектированного умысла. Однако эта связь поставлена законом в зависимость от объек­тивных оснований возникновения психологического аффекта. Совершение преступления под влиянием силь­ного душевного волнения смягчает ответственность лишь при том условии, что само волнение было вызвано не­правомерными действиями потерпевшего.

""Таким образом, в соответствии с действующим зако­ном лишь один вид умысла — аффектированный умысел — имеет определенное юридическое значение (влияние на ответственность), да и то не самостоятель­ное, а лишь в связи с основанием его возникновения.

Что касается заранее обдуманного умысла, то он выступает в законе как атрибут институтов приготовле­ния и организованной группы, не возможных'без такого вида умысла, и никаких самостоятельных функций (юридических последствий) не имеет.

В нормах Особенной части действующего уголовного законодательства наряду с прямым, косвенным, заранее обдуманным и аффектированным умыслом весьма широ­ко используется конструкция специального умысла, т. е. такого вида умысла, который характеризуется наличием в сознании виновного особой цели, включенной законо­дателем в состав преступления в качестве конститутив­ного элемента или квалифицирующего обстоятельства. ~ Учебники и монографии по уголовному праву обычно не упоминают об этом виде умысла. Более того, в науч­ной литературе высказывалось мнение, что для конструи­


рования особого вида специального умысла «нет никакой необходимости»'.

Анализ действующего уголовного законодательства не позволяет прийти к столь категоричному отрицанию значения специального умысла для советского уголов­ного права.

Только в статьях Особенной части УК РСФСР указа­ния на специальный умысел встречаются не менее 24 раз.

С использованием специального умысла" построены составы большинства особо опасных государственных преступлений, бандитизма (ст. 77), разбоя (ст.ст. 91 и 146), умышленного убийства с целью сокрытия или облегчения совершения другого преступления (п. «е» ст. 102), спекуляция (ст. 154), самогоноварения (ч. 2 ст. 158), хранения и приобретения наркотиков (ст. 224), дезертирства (ст. 247), совершения военнопленным дей­ствий, направленных во вред другим военнопленным (п. «в» ст. 265) и ряда других преступлений.

Во всех этих случаях мы имеем дело с особым видом умысла, обладающим специфическим юридическим значением и психологическим содержанием.

""Юридическое значение специального умысла заклю­чается в том, что этот вид умысла используется законо­дателем, во-первых, как критерий отграничения преступ­ного от непреступного. Такова, например, роль специаль­ного умысла при решении вопроса об ответственности за приобретение наркотических веществ (ст. 224 УК РСФСР). Если указанные действия совершены без спе­циального умысла, включающего цель сбыта, они вооб­ще не содержат состава преступления.

Во-вторых, специальный умысел может отягчать ответственность в пределах одной и той же статьи Уголов­ного кодекса. Так, изготовление самогона без цели сбыта влечет по закону (ч. 1 ст. 158 УК РСФСР) более мягкое наказание, чем изготовление самогона с целью сбыта (ч. 2 той же статьи).

В-третьих, в ряде случаев специальный умысел используется законодателем как критерий определения основного (с точки зрения его социального значения) объекта преступного посягательства и установления

* См. Б. С. Утевский, Вина в советском уголовном праве, М., 1950, стр. 167.


более строгой ответственности за преступление, когда социальная направленность и политическая сущность умышленного преступного деяния не могут быть одно­значно определены ни по его объективным свойствам, ни по психическому отношению лица к непосредственным общественно опасным последствиям своего деяния.

В этих случаях специальный умысел служит для разграничения сходных по объективной стороне, но коренным образом различных с социальной и юридиче­ской точек зрения преступных деяний^

Именно таково значение специального умысла в составах особо опасных государственных преступлений;

террористического акта, диверсии, вредительства, анти­советской агитации и пропаганды. Специальный умысел служит здесь единственным основанием для правильного определения объекта преступления и отграничения террористического акта от умышленного убийства, дивер­сии — от умышленного уничтожения или повреждения государственного или общественного имущества, вреди­тельства—от должностных преступлений, антисоветской агитации и пропаганды — от распространения заведомо ложных измышлений (ст. 1901 УК РСФСР).

^то юридическое значение специального умысла определяется его психологическим содержанием, той ролью, которая принадлежит цели действия или бездей­ствия в выражении реальных связей между действитель­ностью, с одной стороны, сознанием и волей человека —

с другой.

Формируясь как результат воздействия внешнего мира на сознание конкретного человека, социально значимая цель всегда выражает социальные свойства личности, ее установку, ее нравственное качество.

По своему содержанию цель включает в себя созна­ние и волю человека по отношению к объективному результату его поведения. Поэтому она (цель) указывает на действительный (хотя бы и отдаленный) объект пре­ступного деяния и выражает отношение личности к этому

объекту.

В своем первом социальном значении (как характе­ристика личности) цель в качестве элемента специально­го умысла может выступать как обусловливающее или квалифицирующее (отягчающее) ответственность обстоя­тельство,


В своем ^втором значении (как указание на направ­ленность действия) цель используется законодателем для определения объекта преступного посягательства и раз­граничения внешне сходных, но социально различных

преступлений.

Единственным исключением, когда закон связывает с наличием специального умысла (хотя и в неявной форме) не усиление, а уменьшение ответственности, является смягчение ответственности за преступления, совершенные при превышении пределов необходимой обороны. Это, так сказать, единственная привилегирую-щая цель умышленного преступления, известная дей­ствующему законодательству (п. 6 ст. 38, ст.ст. 105 и

111 УК РСФСР). \

На основании сказанного можно попытаться уточ­нить мысль Б, С. Утевского о «неосновательности» вы­деления такого вида умысла, как умысел специальный.

Это утверждение может быть абстрактно правиль­ным применительно к Общей части уголовного законо­дательства, так как данный вид умысла (на то он и «специальный») всегда упоминается в статье Особенной части, если он существен для определения ответствен­ности за данное преступление. Но нет никаких оснований отказываться от специального умысла ни в Особенной части Уголовного кодекса, нив теории уголовного праза, ибо его влияние на степень ответственности и значение для установления действительного объекта преступле­ния исключительно велико.

Виды умысла в теории уголовного права

Вопрос о видах умысла в теории советского уголовного права, как было сказано, особого развития не получил. Если не считать понятий прямого и косвенного умысла и проблемы их разграничения, которым уделено внима­ние в ряде монографий и статей' и во всех учебниках

* См., например, В. Д. Меньшагян, Форма виновности по воинским преступлениям, сСоциалистическая законность» 1944 г. № 5—6; Б. С. У т е в с к и и, Вина в советском уголовном праве, М., 1950; В. Я. Лившиц, К вопросу о понятии эвентуального умысла,


уголовного права, научный подход к проблеме видов умысла исчерпывается преимущественно изложением решения данного вопроса в феодальном и буржуазном праве. Наиболее подробно перечисляются виды умысла, известные предшествующим правовым системам и тео­риям, в монографии Б. С. Утевского «Вина в советском уголовном праве», причем автор делает попытку обо­сновать непригодность для советского уголовного права любой классификации видов умысла, кроме деления умысла на прямой и косвенный.

На позиции Б. С. Утевского в вопросе о разграниче­нии видов умысла следует остановиться подробней хотя бы потому, что его подход к классификации видов умыс­ла нашел несомненное отражение в советской юридиче­ской литературе, в том числе и учебной.

Б. С. Утевский называет в своей монографии 12 видов ^ умысла, известных теории права эксплуататорских фор­маций, начиная со средневековья.

Это умысел, заранее возникший (ао1из ап1есеае>15), непосредственный (ао1из сопзеоиепз), последующий, определенный""неопределенный, альтернативный, общий,,, специальный, заранее обдуманный (ао1из ргаетеа1а1и5), внезапный (ао1из }тре1из), прямой и непрямой*.

Определять и характеризовать названные виды умыс­ла здесь нет никакой необходимости, так как это уже сделано в юридической литературе с большой обстоятель­ностью и точностью2. Гораздо важнее уяснить позицию Б. С. Утевского, суть которой можно изложить следую­щим образом.

1. Все названные виды умысла «свидетельствуют в лучшем случае о схоластичности, оторванности от жизни, ненужности для практики, о стремлении осложнить по­нимание вопроса для неспециалистов и тем самым еще более отдать их в руки специалистов-юристов»3.

«Советское государство и право» 1947 г. № 7; И. Г. Г у р в и ч, Косвенный умысел по советскому уголовному праву. Автореферат канд. дисс., М., 1951, и д'р.

' Б. С. Утевский справедливо указывает, что этот перечень видов умысла неисчерпывающий.

2 См., например, Н. С. Т а г а н ц е в. Курс русского уголовного права. Часть общая, кн. I, вып. II, СПб., 1878.

3 Б. С. У т е в с к и и, Вина в советском уголовном праве, стр. 166.


2. В ряде случаев соответствующие конструкции «преследуют политическую задачу—узаконить господ­ствующий в феодальных или буржуазных судах произ­вол...»'.

3. «Все эти деления умысла и другие... потеряли впо­следствии всякое значение и в настоящее время пред­ставляют лишь исторический интерес»2.

4. «...Проверенное на практике советских органов юсти­ции и нашедшее подтверждение в советской теории уголовного права деление вины на умысел прямой, умысел эвентуальный... остается непоколебимым»3.

5. Любые попытки «восстановления» иных видов умысла в советкой науке уголовного права (например, признание А. А. Пионтковским существования неопре­деленного умысла) не заслуживают одобрения4, ибо формулировка умысла в советском уголовном законе является окончательной и не нуждается ни в каких дополнениях и изменениях5.

Необоснованность последнего, столь категоричного утверждения об абсолютном совершенстве существую­щего в законодательстве определения умысла была показана в предыдущих главах. Ясно, что и с общемето­дологических позиций материалистической диалектики нельзя объявлять ту или иную юридическую конструк­цию «окончательной и не нуждающейся ни в каких изменениях и дополнениях».

Отметим, однако, что и 20 лет тому назад вопрос о научной ценности и практической важности некоторых видов умысла вовсе не был столь бесспорным для совет­ских юристов.

В юридической литературе ила дискуссия о право­мерности понятия косвенного умысла, которая отрица­лась, например, В. Лившицем6 и М. Чельцовым7, на что

' Б. С. Утевский, Вина а советском уголовном праве, стр. 166.

2 Т а м же, стр. 167.

3 Т а м же, стр. 1'72.

4 Там же, стр. 206—207. 'Там же, стр. 183..

6 В. Я. Лившиц, К вопросу о понятии эвентуального умысла, «Советское государство и право» 1947 г. № 7.

7 М. Ч ельцов. Спорные вопросы учения о преступлении, сСоциалистическая законность» 1947 г. № 4.

6 Заказ 5642 81


указывал в своей монографии и Б. С. Утевский. Как было сказано выше, ряд юристов (в том числе А. А. Пионтхоп-ский) использовали понятие неопределенного умысла при анализе судебной практики.

Учебник ВЮЗИ в противоположность позиции, занятой Б. С. Утевским, утверждает, что «теории совет­ского уголовного права и судебной практике известны и другие виды умысла»'.

В числе этих видов умысла учебник называет: умысел, заранее обдуманный и внезапно возникший, аффектиро­ванный (как разновидность внезапно возникшего умыс­ла), а также умысел определенный (простой и альтер­нативный) и неопределенный2.

Таким образом, анализ советской уголовноправовой литературы приводит к выводу, что к числу основ­ных вопросов рассматриваемой проблемы относятся следующие;

1. Какие же в действительности виды умысла извест­ны судебной практике.

2. В чем смысл (сущность) разграничения видов умысла по различным основаниям.

3. Существует ли проблема сравнительной тяжести различных видов умысла.

4. Каковы различия между прямым и косвенным умыслом по действующему законодательству.

5. Возможно ли (и целесообразно ли) различение прямого и косвенного умысла при совершении преступ­лений, в состав которых законодатель не включил наступ­ление определенных общественно опасных последствий.

6. Возможен ли косвенный умысел при соучастии в преступлении, а также в случае приготовления и покуше­ния на преступление.

Для более убедительного ответа на поставленные вопросы (пятый вопрос подробно рассмотрен в гл. IV) необходимо обратиться к судебной практике и представ­лениям об умысле практических работников.

Виды умысла в судебной практике

Существуют три основных пути установления позиций судебной практики в вопросе о разграничении и юриди-

' «Советское уголовное право. Часть Общая», М., 1964, стр. 131. 2 Т а м же, стр. 132—133.


ческом значении видов умысла: изучение постановлений и определений высших судебных органов, анализ уголов­ных дел, выяснение взглядов практических работников-юристов.

Сразу же следует отметить, что опубликованные по­становления и определения Верховного Суда СССР и Верховного Суда РСФСР содержат Крайне ограниченное число указаний, касающихся юридического значения и критериев разграничения видов умысла, причем эти указания даются лишь в связи с отдельными видами преступлений или по отдельным делам.

За все время существования советской судебной системы высшие суды ни разу не предпринимали попыт­ки выработать общие руководящие указания, касаю­щиеся принципов квалификации преступлений по субъек­тивной стороне преступного деяния.

Как в практике Верховного Суда Союза ССР, так и в практике Верховного Суда РСФСР наибольшее число указаний по вопросам о видах умысла относится к пре­ступлениям против личности. Главное место среди этих указаний принадлежит вопросам разграничения прямого и косвенного умысла при совершении умышленных убийств и умышленных тяжких телесных повреждениях, повлекших смерть потерпевшего.

Наиболее четкой и стабильной является позиция / судебной практики, выражающаяся в признании того, (что покушение на преступление (приготовление к пре-,/ ступлению) возможно только при наличии у виновного \] прямого умысла. В этом отношении судебная практика Верховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик решительно отвергает взгляды некоторых юристов-теоретиков о возможности ответственности за покушение при эвентуальном умысле'.

Так, в постановлении № 9 Пленума Верховного Суда СССР от 3 июля 1963 г. сказано: «В соответствии со ст. 15 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик деяние виновного может быть при­знано покушением на убийство лишь в тех случаях, когда оно было непосредственно направлено на лишение

* В. Лившиц, К вопросу о понятии эвентуального умысла, «Советское государство и право» 1947 г. № 7, стр. 43.

б* 83


жизни другого человека и, следовательно, совершалось с прямым умыслом»'.

Столь же определенно высказался Президиум Верхов­ного Суда РСФСР в постановлении по делу С., осужден­ного судом первой инстанции по ст. 15 и п. «б» ст. 102 УК РСФСР, указав, что «покушение на убийство воз-, можно только с прямым умыслом»2. '

Очевидно, что по изложенным ранее соображениям, позиция Верховных Судов Союза ССР и РСФСР в во­просе о возможности покушения только с прямым умыс­лом может быть отнесена лишь к материальным пре­ступлениям. В случае совершения преступления фор­мального, при котором отсутствуют основания для раз­граничения прямого и косвенного умысла, толкование закона (ст. 15 Основ) должно осуществляться в иной терминологии.

Именно так и поступил Пленум Верховного Суда СССР, указав в постановлении от 25 марта 1964 г., что «при разрешении дел о покушении на изнасилование с применением физического насилия суды должны уста­навливать, действовал ли подсудимый с целью соверше­ния полового акта и являлось ли применяемое им наси­лие средством к достижению этой цели»3.

Представляется, что при всей принципиальной правильности отрицания возможности покушения с кос­венным умыслом эта позиция представляет собой описа­ние частного случая — покушения на материальное пре­ступление. Напротив, понятие «преступного намерения» более полно и правильно описывает субъективную сторо­ну и приготовления, и покушения на любое умышленное преступление независимо от того, включены или нет в его состав общественно опасные последствия деяния. Часть 4 ст. 15 Основ употребляет применительно к при­готовлению и покушению термин «преступное намере­ние», т. е. устанавливает тем самым, что и приготовле­ние, и покушение с субъективной стороны характеризу­ются желанием совершить преступление.

1 <Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924—1970», М, 1970, стр. 448, 449.

2 «Сборник постановлений Пленума Президиума и Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1961— 19&3 гг.», М., 1964, стр. 248.

3 жБюллетень Верховного Суда СССР» 1864 г. № 3, стр. 20—21.


Надо сказать, что игнорирование невозможности раз­граничения на основе действующего законодательства прямого и косвенного умысла в формальных преступле­ниях привело не только к неточности в определении субъективной стороны покушения, но и к общеизвестно­му спору о том, возможен ли косвенный умысел при из­мене Родине. В последнем случае, так как законодатель не включил в состав указания ни на наступление общест­венно опасных последствий, ни на цель деяния, разграни­чение этих видов умысла просто невозможно и для наличия умышленной вины достаточно сознания субъек­та, что его деяние, совершенное в названных законом формах, представляет опасность для государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР и, несмотря на это, совершения соответствующих действий.

Волевое же отношение субъекта к ущербу охраняе­мому объекту, лежащему за пределами состава, т. е. желал ли он наступления такого вреда, не желал или надеялся, что в действительнности вред не наступит, не может быть использовано в данном случае ни для раз­граничения видов умысла, ни для определения наличия в действиях виновного оконченного состава преступления.

В некоторых случаях судебная практика использует конструкции прямого и косвенного умысла для определе­ния субъективной стороны преступных действий подстре­кателя, однако и в этом случае мы встречаемся с противо­речивыми позициями.

Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 июля 1965 г. по делу С. и Г., из которых первый обвинялся по ст. 17 и п. «б» ст. 102 УК РСФСР, а второй по п. «б» ст. 102 того же Кодекса, сказано, что для обвинения в соучастии «необходимо установить, что виновный своими действиями стремился создать у друго­го лица решимость совершить преступление. При этом умыслом подстрекателя должно охватываться то кон­кретное преступление, осуществления которого он же­лает и к совершению которого склоняет исполнителя.

По данному же делу у суда не было оснований для вывода о том, что С. имел намерение склонить Г. кубин-ству мотоциклиста П.»1.

' «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1965 г. № 5, стр. 17.


Отсюда нетрудно заключить, что Пленум исходил из необходимости прямого умысла для ответственности подстрекателя, причем в содержание этого умысла включал желание наступления последствий действий (смерти человека), совершаемых исполнителем.

Однако в судебной практике встречается и несколько отличная позиция, на первый взгляд противополож­ная первой: подстрекатель, предвидя все фактические об­стоятельства преступления, которое будет совершено исполнителем, желает либо сознательно допускает наступ­ление общественно опасных последствий этого преступ­ления. Иными словами, допускается и прямой, и косвен­ный умысел в отношении преступления, совершенного исполнителем.

Какая же из двух приведенных позиций правильна? Если отправляться от действующего закона (а это— единственно допустимая точка зрения судебной практи­ки), то обе позиции вызывают возражения.

Дело в том, что, например, при убийстве лишение по­терпевшего жизни является непосредственным общест­венно опасным последствием действий не подстрекателя, а исполнителя преступления. Закон же (ст. 8 Основ) опи­сывает умысел как субъективное отношение лица к с о б -ственным общественно опасным действиям и их пос­ледствиям. Поэтому субъективное отношение подстрека­теля к общественно опасным последствиям действий другого лица (исполнителя) формулой умысла не охва­тывается, лежит за его пределами. Желание смерти по­терпевшего со стороны подстрекателя может образовать цель его дейст&ий, а йе волевой элемент вины, по кото­рому разграничивается прямой и косвенный умысел.

Не случайно ст. 17 Основ определяет подстрекателя как «лицо, склонившее к совершению преступления», 'и ничего не говорит о волевом отношении подстрекателя к общественно опасным последствиям, включенным вюос-тав преступления.

Непосредственным и действительным общественно опасным последствием действий подстрекателя, т. е. ре­зультатом, причинная связь которого с действиями явля­ется объективно существующей и не опосредствованной вмешательством чужой воли, будут преступные действия исполнителя, характер которых охватывался сознанием подстрекателя.


Умышленное участие подстрекателя в преступлении и заключается в склонении исполнителя к совершению оп­ределенного преступного деяния. Так как закон (ст. 17 Основ) никак не ограничивает вид умысла при подстре­кательстве, то, очевидно, следует прийти к выводу, что ответственность за подстрекательство должна наступать как в тех случаях, когда подстрекатель желал соверше­ния преступления исполнителем, так и в тех случаях, когда он сознательно допускал, что в результате его дей­ствий исполнитель может решиться на совершение опре­деленного умышленного преступления. При этом подстре­катель может быть даже уверен, что у исполнителя не.хватит «умения» или сил довести преступление до кон­ца: это не меняет решения вопроса об ответственности. Последняя ситуация возможна, например, при провока­ции исполнителя на совершение преступления, когда целью подстрекателя является яе достижение преступ­ного результата, входящего в состав, а причинение вреда (уголовная ответственность, потеря морального прести­жа, ответные действия жертвы) исполнителю.

Эго, как мы показали выше, определяется тем, что действия соучастника материального преступления на­ходятся в причинной связи с двумя' различными видами или, точнее, уровнями последствий.

Первый уровень последствий — преступная деятель­ность 'исполнителя, которая вызвана или в какой-то сте­пени обусловлена действиями соучастника. Совершение преступления исполнителем и представляет собой для соучастника общественно опасное последствие собствен­ных действий. В желании или сознательном допущении этого последствия и выражается волевой момент умысла соучастника. Если он желает, чтобы его действия вызва­ли либо облегчили совершение преступления исполните­лем, он действует с прямым умыслом. Если соучастник, сознавая общественно опасный характер своих действий (подстрекательства, пособничества), сознательно допус­кает, что их результатом будет совершение.преступления или способствование преступной деятельности исполни­теля, он действует с косвенным умыслом.

Второй уровень последствий преступной деятельности соучастника—общественно опасные последствия пре­ступления, совершенного исполнителем. Причинная связь здесь несомненна, но она не является непосредственной.


Причем ее опосредствованность имеет качественную спе­цифику. Специфика эта состоит во вторжении в причин­ную цепь «уголовно ответственной» воли другого лица — исполнителя'. Если бы вместо вторжения чужой воли при­чинная цепь опосредствовалась любым числом объектив­ных закономерностей, составляющих «бездушные» звенья такой цепи, конечный общественно опасный результат подлежал бы вменению в умышленную вину причинив­шему его лицу (разумеется, при условии, что он созна­вался этим лицом). Включение же в цепь причин и след­ствий чужой воли существенно меняет ситуацию.

В случае, например, подстрекательства к убийству смерть потерпевшего, желал или не желал ее подстрека­тель, становится результатом действий исполнителя. За­кон же ('ст. 8 Основ) соотносит волевой момент умысла в любой из двух его форм с общественно опасными по­следствиями собственного («своего»), а не чужого дей­ствия (бездействия).

Таким образом, желание или сознательное допуще­ние смерти потерпевшего со стороны подстрекателя есть желание или сознательное допущение общественно опас­ного последствия не своего, а чужого общественно опас­ного действия (бездействия). Поэтому оно, оставаясь существенным для характеристики личности и степени общественной опасности.подстрекателя, не может быть положено в основание разграничения видов умысла под­стрекателя (прямой, косвенный).

Итак, разграничение прямого и косвенного умысла по волевому отношению к преступному результату не мо­жет быть признано существенным для решения вопроса об ответственности за соучастие.

Важно отметить, далее, что в практике Верховного Суда СССР была сделана попытка в общем виде опре­делить различие двух видов умысла—прямого 'и косвен­ного—применительно к делам об умышленном убийстве.

В п. 8 постановления Пленума от 4 июня 1960 г. по этому вопросу сказано: «Если при этом суд признает ус-

' Эта специфика исчезает в случаях, когда общественно опас­ные действия совершает лицо невменяемое или малолетнее. Для уголовного закона воля такого лица ничтожна, она сне существу­ет» и содеянное рассматривается как причиненное соучастником (спосредственное причинение»).


тановленным, что подсудимый предвидел возможность причинения смерти и относился безразлично к этим по­следствиям, действия виновного, как совершенные с кос­венным умыслом, должны квалифицироваться как умы­шленное убийство»'.

В этом разъяснении представляется неправильным отождествление косвенного умысла с «безразличным отношением» виновного к последствиям своих действий.

Если же отвлечься от этой неточности в формулиров­ке понятия косвенного умысла в приведенном постанов­лении Пленума, то само использование в нем видов умы­сла для юридического отождествления различных по психологическому содержанию форм субъективной сто­роны преступного деяния представляется в высшей сте­пени удачным. Смысл постановления заключается в том, что и желание, и сознательное допущение 'наступления смерти потерпевшего со стороны виновного, предвидев­шего такой результат своих общественно опасных дейст­вий, в равной мере свидетельствуют об умышленном ха­рактере убийства.

Таким же образом понятие косвенного умысла было использовано Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в определениях по ряду дел о причинении тяжких телесных повреждений с косвенным умыслом.

Как известно, умысел в отношении общественно опас­ных последствий означает предвидение этих последствий, соединенное с их желанием или же с сознательным до­пущением их наступления.''Элементы умысла с этой его стороны подвергались в литературе детальному анализу, ввиду чего мы можем ограничиться здесь несколькими необходимыми замечаниями.

Предвидеть событие — значит сознавать его как ре-зул1яа1 другого сооытия; Предвидение — всегда умоза­ключение от свойств этого другого события — причины — к необходимости, вероятности, возможности или неисклю-ченности реализации этих свойств в виде следствия или результата события. Строго говоря, понятия эти взаимо­заменяемы: если я предвижу нечто, значит, я отношусь к предвидимому как к результату сознаваемого мноюраз-

' <Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924—1970», М„ 1970, стр. 446.


вития; точно так же, если я воспринимаю нечто как ре­зультат, это означает, что я сознаю развитие, которое должно привести к этому нечто. Иное интеллектуальное отношение к событию исключает возможность говорить о предвидении, как бы интенсивно при этом ни был пред­ставлен волевой элемент. Как бы мне ни хотелось, чтобы нечто произошло, нельзя сказать, что я.предвижу на­ступление этого события, если я не сознаю ведущего к нему развития.

Это в полной мере относится к.предвидению как эле­менту умысла в уголовном праве с тем естественным уточнением, что здесь причиной является действие или бездействие виновного, а последствием—определенный вред или ущерб, указание на который включено в зако­нодательное определение преступления. Здесь я предви­жу наступление вреда в том случае, если я отношусь к нему как к результату сознаваемого мною развития, на­чатого или поддержанного мною.

Т. В. Церетели основательно замечает, что для умыс­ла недостаточно представления лица о том, что его дейст­вие является одяим из необходимых условий преступно­го результата. Важно, чтобы оно предвидело «возмож­ность своего вмешательства в ход объективных событий и воздействия на них»1. А это значит, что'в уголовном праве лицо предвидит причинение его действием вреда лишь в том.случае, если оно сознает свое действие как существенную причину этого вреда2. Только при этом ус­ловии можно считать, что оно предвидит «реальную воз­можность наступления преступного результата»3.'

Если верно, что «реальная возможность лица оказать воздействие на фактический ход событий является пре­дельной мыслимой границей объективной общественной опасности» и что «содержание умысла... яе может выйти за пределы предвидения реальной возможности»4, то предвидение лицом даже неисключенности результата его действия означает все же и опять-таки сознание им

* Т. В. Церетели, Причинная связь в уголовном праве, М., 1963, стр. 214, 311.

2 А. Н. Т р а и н и н, Состав преступления по советскому уголов­ному праву, М„ 1951, стр. 112 и ел.

3 Т. В. Церетели, указ. работа, отр. 317.

4 Т. В. Це.ретели, указ..работа, стр. 313.


развития к этому результату как к событию, в существен­ной мере порожденному действием. Ияыми словами.^ ли­цо может предвидеть только результат своего действия, т. е. событие, в существенной мере порожденное этим последним. ^Сказав: «результат», мы сказали и все осталь­ное. Мы сказали, в частности, что на наступление собы­тия, «порожденного» действием в несущественной мере, можно только надеяться. Если я стреляю в моего врага в тем.ноте из старого пистолета на большом расстоянии, его смерть в существенной мере порождена моим дейст­вием, она является результатом этого последнего и я предвижу ее: совершено убийство. Если же я в грозу по­сылаю человека в лес, чтобы его убила там молния, его смерть не порождена или в несущественной мере «порож­дена» моим действием, она не является результатом это­го последнего и, как.бы страстно я ни желал ее, я ее не предвижу: об ответственности за убийство здесь не может быть речи.

Вопрос о волевом элементе умысла—желании по­следствий—при прямом, сознательном допущении их нас­тупления при косвенном умысле—решается, как нам представляется, проще, чем вопрос об 'интеллектуальном элементе.

Что значит желать наступления последствий? В литературе не всегда в достаточной мере подчерки­вается и нередко недооценивается то обстоятельство, чтор желании последствий можно говорить не только в том случае, когда они рассматриваются виновным в ка­честве конечной цели преступяой деятельности, но и в том, когда виновный рассматривает их в качестве всего лишь средства для достижения другой цели—преступ­ной или непреступной'. Виновный желает последствий, когда совершает убийство из ревности или поджигает дом с целью мести его владельцу за свидетельские пока­зания, данные в суде против виновного. Но он желает их и тогда, когда совершает убийство для того, чтобы за­владеть имуществом убитого или жениться на его вдове, или поджигает дом с целью избавиться от опасного сви­детеля, который, по расчету поджигателя, должен погиб-

' А. А. П и о нтковский, указ. работа, стр. 358, 362; Ю. А. Демидов, Умысел и его виды по советскому уголовному праву. Автореферат канд. дисс. М., 1954, стр. 12.


нуть в огне, или с целью мошеннического получения стра­ховой премии за строение.

Недооценка второго из двух указанных выше вариан­тов ведет к расширению границ косвенного умысла за счет прямого и может иметь своим результатом неточ­ности при квалификации. Нам представляется, что такая неточность в известной мере допущена Г. З.Анашкиным, который пишет: «Гражданин с целью получения денег вы­дал иностранной разведке сведения, составляющие госу­дарственную тайну. При этом он... не желал ущерба (ис­пользования сведений в ущерб интересам СССР), безраз­лично относился к последствиям содеянного. Он выдал сведения, желая получить деньги, однако такого волево­го элемента, как желание наступления вреда СССР от со­деянного им, в его умысле не было»'.

Г. 3. Анашкин переносит здесь центр тяжести «пре­ступной ситуации»'на момент использования сведений иностранной разведкой, не включенный законодателем в определение измены Родине.

^Обобщая указанные выше оттенки волевого отноше­ния виновного к результату при прямом умысле, можно сказать, что виновный в этом случае относится к резуль­тату 'как к нужному ему событию.

Напротив, при косвенном умысле результат не нужен {виновному ни в качестве конечной ' цели, ни в качестве средства достижения какой-либо другой цели. В этом •случае лицо «не заинтересовано в наступлении общест. венно опасных последствий своих действий...»2.

Специфика косвенного умысла (.не желание, а созна­тельное допущение результата) в том именно и состоит, что виновный, сознавая (предвидя), что его действие при­чинит данный ненужный ему результат, тем не менее со­вершает это действие, не рассчитывая при этом на какие-либо обстоятельства, которые, по мысли виновного, дол­жны были бы и по своему характеру реально могли бы предотвратить наступление результата. Если такой рас­чет имеется, причем оказывается легкомысленным, 'ви­новный действует неосторожно, конкретнее—самонаде­янно. Однако, если ввиду нереальности «обстоятельств» расчет на них по существу становится или оказывается

* «Советское государство и право» 1964 г. № 5, стр. 85. 2 <Советское уголовное право. Часть Общая», М., 1964, стр. 128


надеждой «на авось», мы имеем дело с косвенным умыс­лом.

В рамках этого определения «дальнейшие» оттенки волевого отношения виновного к результату не имеют значения для квалификации. Он может относиться к ре­зультату безразлично, может надеяться на то, что резуль­тат не наступит, может хотеть, чтобы результат яе нас­тупил, и т. п. и все же, подчиняясь сильному побужде­нию, совершает действие.

Вопросы ответственности за преступления, совершенные с аффектированным умыслом

Кроме умысла прямого и косвенного судебная практи­ка знает такие виды умысла, как аффектированный и неопределенный (альтернативный). Что касается аффек­тированного умысла, то в опубликованной практике Вер­ховного Суда СССР и Верховного Суда РСФСР по при­менению действующего уголовного законодательства этот вид умысла многократно получал толкование как элемент состава в связи с квалификацией 'преступлений по ст. ст. 104 и 110 УК РСФСР.

•Как о смягчающем ответственность обстоятельстве (в смысле п. 5 ст. 38 УК РСФСР) упоминания об аффекти­рованном умысле в постановлениях пленумов и опре­делениях судебных коллегий Верховного Суда СССР и Верховного Суда РСФСР нам не встречались.

Как видно из анализа судебной практики, раскрытие содержания и юридического значения аффектированного умысла как обстоятельства, влияющего на квалифика­цию умышленных убийств и умышленных телесных по­вреждений, особых трудностей не вызывает, и отдельные ошибки судов первой инстанции исправляются Верхов­ным Судом СССР и Верховными судами союзных рес­публик.

В соответствии с действующим законом судебная прак­тика выделяет и подчеркивает следующие обязательные признаки аффектированного умысла как обстоятельства, влияющего на квалификацию содеянного:

1. Наличие сильного душевного волнения виновного в момент убийства или причинения телесных поврежде­ний.


Не согласившись с квалификацией действия М. по ст. 110 УК РСФСР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР указала, что «ни сам М., ни свидетели-очевидцы в судебном заседании не говорили о том, что осужденный находился в момент совершения преступления в состоянии сильного душевного волне­ния»'.

Объективным доказательством отсутствия в данном случае состояния сильного душевного волнения было, как отметила Судебная коллегия, то, что М. перед нанесеии-ем ударов потерпевшему снял с себя пиджак и передал его жене.

2. Внезапность возникновения волнения, немедленность реакции на событие, вызвавшее сильное душевное волне­ние. Важность этого обстоятельства отмечена в опреде­лении Судебной коллегии по уголовным делам Верховно­го Суда РСФСР от 14 марта 1967 г. по делу П. «...Одним из главных критериев душевного волнения,—сказано в определении, — является внезапность совершения пре­ступления как.непосредственная реакция на вызвавшее его событие. Ответные действия должны следовать непос­редственно за неправомерными действиями потерпевше­го. Длительный промежуток во времени между обстоя­тельствами, вызвавшими сильное душевное волнение, и убийством исключает применение ст. 104 УК РСФСР»2.

3. Основанием возникновения сильного душевного волнения, рассматриваемого как привилегирующее об­стоятельство, могут быть только насилие, тяжкое оскорб­ление либо иные неправомерные действия, совершенные потерпевшим, если эти действия повлекли или могли пов­лечь тяжкие (последствия для виновного или его близ­ких.

На это обстоятельство, воспроизводящее формулу за­кона, указано в ряде определений, в том числе и в двух названных выше.

В судебной практике высших судебных инстанций последовательно проводится и единая точка зрения по вопросу о конкуренции внезапно возникшего сильного душевного волнения как привилегирующего обстоятельс­тва и обстоятельств, квалифицирующих умышленное

* сБюллетень Верховного Суда РСФСР» 1966 г. № 4, стр. 5. 2 -«Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1968 г. № 2, стр. 6.


убийство или умышленное нанесение телесных поврежде­ний.

Исправляя ошибку, допущенную при решении этого вопроса Верховным Судом Киргизской ССР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР в определении от 27 декабря 1963 г. по делу М. указала, что «умышленное убийство, совершенное в состоянии вне­запно возникшего сильного душевного волнения, нг мо­жет квалифицироваться как убийство при отягчающих обстоятельствах, хотя бы в действиях виновного и содер­жались отдельные квалифицирующие признаки ст. 94 УК Киргизской ССР, предусматривающей ответственность за это преступление, поскольку оно совершено в состоянии аффекта, вызванного тяжким оскорблением со стороны потерпевшего»'.

Эта же позиция нашла подтверждение и в определе­нии Судебной коллегии от 18 июня 1966 г. по делу И..осуж­денного Верховным Судом Туркменской ССР за умыш­ленное убийство, совершенное с особой жестокостью, причем суд признал, что И. совершил преступление в сос­тоянии сильного душевного волнения, вызванного непра­вомерными действиями потерпевшего. Изменив этот при­говор в части квалификации содеянного, Судебная кол­легия Верховного Суда СССР отметила, что «умышлен­ное убийство в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения даже при наличии в нем признаков, которые при.иных условиях позволяют деяние рассмат­ривать совершенным при отягчающих обстоятельствах, не может расцениваться как умышленное убийство с осо­бой жестокостью, поскольку оно совершено в состоянии физиологического аффекта, вызванного насилием со сто­роны потерпевшего»2.

Представляется, что изложенная позиция Верховного Суда СССР, касающаяся решения вопроса о конкурен­ции сходных по объекту, субъективной стороне,и способу действий норм в пользу привилегированного состава, аб­солютно правильна и может быть обоснована как юриди­чески, так и с точки зрения оценки общественной опас­ности соответствующих преступных деяний.

' «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1965 г. № 4, стр. 36—37. 2 «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1966 г. № 5, стр. 40.


Абстрактно-юридическое обоснование этой позиции, поскольку сам законодатель не формулирует общего пра­вила на этот счет, мы видим в принципе т аиЫо рго гео, а также в том, что закон, как видно из диспозиции ст. 102 УК РСФСР (п. 4), отказывается признать за умышлен­ным убийством, совершенным в состоянии сильного ду­шевного волнения, квалифицирующее значение, которое он при повторности умышленного убийства придает убийст­ву, предусмотренному ст. 103 УК РСФСР. Тем самым за­конодатель выражает свою принципиально различную оценку степени общественной опасности этих двух прес­туплений.

Что касается более глубокого, так сказать, кримино­логического обоснования приоритета аффектированного умысла перед обстоятельствами, квалифицирующими убийство, то оно заключается в психологическом содер­жании аффекта как такого состояния, которое неизбежно снижает критику субъекта, возможность самоконтроля, а тем самым и степень ответственности за неправомерное поведение-

Если проанализировать обстоятельства, квалифици­рующие убийство в ст. 102 УК РСФСР, то станет ясно, что сильное душевное волнение, вызванное противоправ­ными действиями потерпевшего, если оно в действитель­ности имело место, вообще исключает те квалифицирую­щие обстоятельства, которые по своему содержанию представляют мотивы или цели убийства, влекущего от­ветственность по ст. 102 УК РСФСР, и лишает виновного реальной возможности осознать и оценить иные квали­фицирующие обстоятельства, характеризующие способ действия, а равно свойства потерпевшего или самого субъекта.

Анализируя позицию судебной практики в использо­вании рассмотренных видов умысла — прямого, косвен­ного (эвентуального) и аффектированного, необходимо также сделать вывод, что в отличие от двух первых ви­дов практика связывает аффектированный умысел со степенью общественной опасности деяния и, следователь­но, с тяжестью ответственности за содеянное.

Ничего подобного в отношении прямого и косвенного умысла в судебной практике обнаружить не удается, и поэ­тому с практической точки зрения нет никаких оснований утверждать (как это иногда делается в литературе), что


косвенный умысел «при прочих равных условиях» свиде­тельствует о «меньшей» общественной опасности преступ­ления и преступника, чем умысел прямой.

Неопределенный умысел

Известен ли судебной практике Верховных судов еще какой-либо вид умысла, кроме прямого, косвенного и аф­фектированного?

Если связывать использование видов умысла практи­кой с юридическими.последствиями разграничения этих видов, то, пожалуй, можно говорить еще только о неоп­ределенном (альтернативном) умысле.

В теории есть попытки провести 'различие между не­определенным и альтернативным умыслом, однако это различие представляется нам настолько искусственным, что мы исходим из тождественности этих видов умысла.

Действительно, разница между двумя названными ви­дами умысла определяется «замкнутостью» круга тех общественно опасных последствий деяния, которые соз­навались виновным в момент совершения преступного действия (бездействия). Но, во-первых, учитывая особен­ности доказывания субъективной стороны преступления, надо признать, что эта «определенность» относится ско­рее к осведомленности суда об обстоятельствах рассмат­риваемого дела, чем к сознанию виновного. Во-вторых, видимо, любое возможное последствие общественно опас­ных действий, будь этих последствий два, пять, семь и т. д., может быть в соответствии со 'ст. 8 Основ вменено в вину как умышленно причиненное лишь при том обя­зательном условии, что о'но реально охватывалось созна­нием и волей субъекта. Последствие же, которое не бы­ло достаточно определенным для субъекта (причем имен­но как общественно опасное последствие его действий), тем самым не сознавалось и, следовательно, не было при­чинено умышленно.

Теория характеризует неопределенный умысел как та­кое психическое отношение лица к 0'бщественно опасным последствиям своих действий, при котором виновный предвидел, так сказать, в общем виде (недостаточно кон­кретно) возможность наступления различных вредных последствий своего деяния и в равной степени желал нас­тупления любого из них или по крайней мере сознатель-


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.037 сек.)