АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

ПЕСНЬ: Черный Замок

Читайте также:
  1. V. Черный Тюльпан
  2. Будапешт – Вена – Прага – Нюрнберг - Карловы Вары – замок Сихров – Дрезден – Южная Чехия
  3. В низовьях Миссисипи маленький черный Вашингтон, маленький черный Джефферсон и маленький черный Линкольн сидят кружком, сравнивая свои имена.
  4. Глава 7. Замок золотого рыцаря
  5. Глава 8. Замок Лорзага.
  6. ГЛАВА ПЯТАЯ. США - ЗАМОК
  7. Замок Кошмаров. Проклятая принцесса
  8. Замок Курессааре.
  9. ЗАМОК РАШЕН
  10. ЗАМОК СЧАСТЬЯ
  11. Засыпающий замок
  12. ИРТХА: Черный огонь

 

465 год I Эпохи, февраль

 

…Чем ближе была цель, тем тяжелее было идти, тем мрачнее становилось все вокруг. Среди жесткой высокой травы всюду здесь виднелись следы страшного пожара, что в год Дагор Браголлах прокатился огненным валом по плато Ард Гален: гигантские обгоревшие стволы росших здесь когда-то неведомых деревьев, оплавленные валуны… Сами близившиеся горы казались навеки вычерненными до синеватого блеска огненными языками. Это было страшно сознавать и сейчас — а какова же была огненная буря тогда? Даже эльфийские предания меркли перед действительностью.

Все тяжелее на душе, все холоднее в груди, все непокорнее скользкая змея страха… Мало кто попадался им на пути, и никто, по счастью, ничего не заподозрил, и Берен тысячи раз восхвалял силу чар Лютиэнь, и тысячи раз проклинал и себя, и свою клятву, завлекшую ее сюда, в логово смерти и ужаса. «Чем я лучше этих бешеных сынов Феанора? Разве не одно и то же влечет нас? И на меня падет проклятие Камней — проклятие, уже убившее Финрода… А Лютиэнь — что станется с ней?..» Он гнал эти мысли прочь. Нельзя. Сейчас — нельзя. Только вперед — куда бы это ни привело. Иного пути нет.

Черные горы встали прямо перед ними, острые клыки пиков, рвущие тяжелые свинцово-серые тучи. Было пасмурно, промозгло-сыро, и все вокруг окутывал туман — недобрый туман: паутина черного колдовства источалась из бездонной пасти Твердыни Зла, где, как паук, засел Враг Мира. И они, безумцы, шли прямо в лапы этого чудовища…

В неприступных гладких стенах лежал перед ними путь. Куда? Они вошли. Это были Врата Ангбанда — проход в ущелье, перекрытый сверху высокой аркой с надвратной башней, похожей на черного красноглазого стервятника, что вечно на страже. Берен в последний раз оглянулся на мрачные хвойные деревья, покрытые пеленой тумана. Ощущение неминуемого конца сжало ему горло, словно самый воздух был здесь ядовит…

Единственным стражем, преградившим им путь, был Кархарот, Алчущая Пасть, чьи глаза, казалось, проникали сквозь одеяния чар, скрывавшие истинный облик Смертного и Бессмертной. Зубы его блеснули в жутком насмешливом оскале. Берен сжался, готовясь к последнему бою, но Кархарот опустил голову на лапы и вяло прикрыл глаза.

— Скорее, — шепнула Лютиэнь. — Я усыпила его. Скорее!

Они вступили во Врата. Мрачное величие подавляло, сгибало душу, лишало воли. Воистину здесь было сердце Зла, средоточие страха и мрака; но пути назад Не было. А путь вперед был свободен. Ни одного орка, к своему удивлению, Берен и Лютиэнь не встретили. Здесь было бы страшно и орку — здесь обитали существа куда более жуткие. Неподвижные воины стояли у распахнутых дверей — в черненых кольчугах, в черных плащах, с черными щитами без знаков, без гербов. Их лица были бесстрастны; воины смотрели мимо пришельцев, словно бы и не видели Берена и Лютиэнь. И похолодело от ужаса сердце Берена, когда он понял, кто это. Живые мертвецы, которым чародейство Врага дало видимость жизни…

Все невыносимее неотступный пристальный взгляд, ни на минуту не отпускавший Смертного и Бессмертную. Казалось, взгляд этот ведет, тянет их вперед по бесконечным коридорам — они шли, не в силах противиться неведомой силе, шли среди тьмы и настороженной пустоты, а откуда-то все тянулась песнь, тоскливая, выматывающая душу: хотелось разорвать грудь и вопящим кровавым комком души вырваться отсюда — наверх, наверх, наверх… Кто? Рабы? Обреченные? Что в этой песне, в этом лишающем воли плаче? Что за тризна там — в бездне?

Все ближе… Быстрее, быстрее — мимо непонятных символов на стенах, мимо странных изваяний и изображений, по бесконечным коридорам, едва освещенным холодным неярким светом бившегося в железных светильниках пламени… Иногда сквозь раскрытые двери залов Берен видел какие-то тени и образы, людей в черном, творящих странные обряды… Все неотступнее взгляд, все тоскливее песнь…

Высокий проем двери. Вот оно. Паук там. Он ждет. Уже не уйти.

Они вступили в тронный зал.

 

Властелин Мрака, Зла и Лжи, чудовище с глазами, пылающими адским пламенем, демон, закованный в несокрушимую, тверже адаманта, броню, чье слово несет войну, чья рука сеет смерть, чья сила — ненависть, чья власть — ужас… Говорят, когда он идет, земля содрогается под его ногами. Говорят, всякий, чья воля не тверже стали, утратит рассудок, взглянув ему в лицо… Вот он — в одиночестве неподвижно сидит на черном престоле, и только глаза его неотрывно следят за вошедшими, а в высоком острозубом венце горят Три Камня.

Не замечая этого, Смертный и Бессмертная дрожали, жались друг к другу, как испуганные дети, заплутавшие в ночном лесу. Но любовь сильнее страха смерти: Лютиэнь сжала маленькие кулачки и смело взглянула в лицо Врагу. Тот усмехнулся, сделал почти неуловимый жест рукой, и одеяние чар, делавшее дочь Тингола похожей на огромную летучую мышь, соскользнуло с ее плеч — легко, как от ветра падает снег с ветвей юного деревца. Теперь она стояла перед троном в узком серебристом платье, и темные волосы шелковым водопадом ниспадали на ее плечи. Мягкий мерцающий свет скрадывал запыленный обтрепанный подол, трогательно-неумело поставленные заплатки: она стояла словно отлитая из серебра маленькая статуэтка. Живым было только лицо — почти детское, беззащитно-вдохновенное.

— Я — Лютиэнь, о Властелин Мрака. Я пришла, чтобы танцевать перед тобой и спеть тебе, как поют менестрели Средиземья.

Черный Властелин молча кивнул.

И Лютиэнь начала танец — медленный колдовской танец, рождающий музыку, подобную звону ручья или шелесту травы. Сознавала ли она сама, что поет? Этой песни она не могла ни слышать, ни знать — и все же слышала: в шорохе крыльев птицы, в неслышных мелодиях звезд, в шелесте ветра, в шепоте осеннего дождя. Человек поет так, лишь когда он один и нет дела до того, что подумают о его песне другие. И казалось Лютиэнь — она одна, и вставали вокруг тысячелетние деревья, и низко-низко висели прозрачные капли звезд, отражавшиеся в глубоких темных водах колдовского озера мерцающими водяными лилиями — как в тот, первый день, когда словно от долгого сна пробудилось ее сердце, и было радостно и больно, потому что знала — недолог век их любви…

И замер Берен — словно завороженный, слушал он голос возлюбленной, песню, что струилась перед глазами как светлый печальный сон. Безмолвным изваянием застыл на троне Властелин Тьмы, а Лютиэнь танцевала, кружилась в медленном колдовском танце Луны — в танце Иэрне…

 

…У Песни было лицо. Тонкое, юное и прекрасное лицо, бледное до ломкой льдистой прозрачности, и бездонные печальные глаза, в которых тогда, тысячи лет назад, он не смог — не посмел читать.

Она смотрела на него. Смотрела — и не отводила взгляда.

Ты устал, говорила Песнь; вся тяжесть мира — в этом венце, вся тяжесть мира — на эти плечи… отдохни, сомкни веки: пусть будет хотя бы миг покоя… Я знаю все, я вижу все — я всегда рядом с тобой, говорила Песнь, и голос ее был как вздох ветра, несущего горький запах едва расцветшей полыни. Мэй антъе ахэнэ — я возьму твою боль…

У Песни были узкие руки целительницы, и пальцы Ее были — звон тонких замерзших ветвей, и ладони Ее были — хрупкая, нежно просвечивающая морская раковина, чаша, наполненная до краев хрустальной родниковой водой, и чашу эту Она протягивала ему, как благословенный дар.

Поднявшись с трона, словно очарованный Луной, Изначальный шагнул навстречу Песни, беззвучно прошептав Ее имя, — и соскользнул в сон, и милосердная Тьма без мыслей, без сновидений прохладным покровом укрыла его…

 

… — Он приказал пропустить их? Он сам?! Да пустите же меня, что же вы!..

Не успеть. Уже не успеть. Опоздал.

Стремительно Гортхауэр ворвался в уже опустевший зал, на миг застыл, увидев распростертого на полу в какой-то мучительно неудобной, беспомощной позе — своего Учителя, и безумная мысль обожгла фаэрни: мертв?!. Он рванулся к Мелькору, упал на колени, приподнял его: Что с тобой… кто посмел, что же это…

Медленно расплывается багровое пятно на черных одеждах.

Такая маленькая рана… просто не может быть столько крови… Что с тобой сделали? !.

Гортхауэр разорвал одежду на груди Учителя — и замер от ужаса.

Он не сразу понял, что не теперь были нанесены эти раны. Он стискивал зубы, пытаясь подавить бьющую его дрожь. Что с тобой сделали, за что, будьте прокляты…

Перед глазами — огненная пелена. Фаэрни опустил веки. Он медленно вел рукой над раной, не касаясь ее, но ладонь жгло так, словно положил руку на раскаленные угли.

Ничего, это ничего, я сумею… сейчас все пройдет…

Открыл глаза.

Смог только — остановить кровь.

Голубоватый просвечивающий лед, глубокие трещины во льду — черные. Бесконечно дорогое лицо, единственное — как позвать, как вернуть?..

— Тано… им энгэ, им къерэ, ийме — им эркъэ-мэи… — без голоса, как заклятье, как молитва, слова теряют смысл, рассыпаются шорохом невесомых осколков — не умирай, не уходи, не покидай меня, — и отчаянным криком: — эран!..

Мелькор открыл глаза. Рывком поднялся; встал, опираясь на плечо фаэрни.

— Учитель… — голос не повиновался Гортхауэру.

— Халлэ, тъирни. Большего сделать нельзя.

— Тано…

— Эти камни — Судьба… у них — свой путь. Я не знал… и Феанаро — он не знал тоже, что сотворил — проклятие своему роду… не я проклял — я не мог — ведь Дети… Понял поздно. Думал, останутся у меня — совладаю с этой силой… не вышло. Предопределение. Воля… Единого. Судьба…

Ровный голос, всегда пугавший Гортхауэра, и странный, в себя обращенный взгляд; фаэрни смотрел на Мелькора снизу вверх в беспомощном ужасе.

— Тано!.. — вскрикнул отчаянно: показалось — Учитель бредит. Тот, кажется, не услышал.

— Постой… но она — ведь она была здесь? — растерянно, с непонятной надеждой.

— Да, да — была! Лютиэнь Дориатская, и с ней — Смертный, Берен!

— Нет… я не то… конечно, этого не может быть — ведь тысячи лет…

— Да что с тобой, Тано?! Что они с тобой сделали?

Фаэрни затравленно огляделся. Его взгляд остановился на короне, глаза расширились.

— Так это, — потрясение, — из-за камешка? Из-за кусочка эльфийского стекла? Все это?..

Бесцветным ровным голосом, медленно поднимаясь с колен:

— Я их убью.

— Нет.

— Пусти меня! — фаэрни рванулся яростно, по-волчьи скалясь. — Они не уйдут отсюда!

— Ты не пойдешь за ними, Гортхауэр, — голос Изначального стал жестким и властным. — И никто не тронет их. Это приказ. Пусть уходят.

И с затаенной горечью добавил:

— Они ведь — люди…

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79 | 80 | 81 | 82 | 83 | 84 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.006 сек.)