АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Фантазии и агрессия

Читайте также:
  1. Агрессия
  2. Агрессия
  3. Агрессия в Индокитае
  4. Агрессия как особенность прегенитальных сексуальных проявлений
  5. Безумные фантазии
  6. ВТОРАЯ АГРЕССИЯ
  7. Германская агрессия против Дании и Норвегии
  8. Глава 17 ГЕНЕТИЧЕСКАЯ АГРЕССИЯ. ПРИНЦИП ВОЗНИКНОВЕНИЯ ЗЕМНЫХ МАЛЫХ РАС. СУТЬ ЛИБЕРАЛИЗМА
  9. Глава 4 БОГОИЗБРАННЫЕ И ГЕНЕТИЧЕСКАЯ АГРЕССИЯ
  10. ГЛАВА 7. Лошадь из Страны Фантазии (Warf Gyumhyun)
  11. Депрессивная личность и агрессия
  12. Депрессия, агрессия и человеческий

 

70 Раздел II. Фантазии и агрессия

Фантазии и образы избиения1

В своей статье «Ребенка бьют» Фрейд (S. Freud, 1919) разби­рает фантазии, которые, по его мнению, особенно часто встре­чаются у пациентов, обращающихся за аналитическим лечени­ем в связи с истерией пли неврозом навязчивости. Он считает вполне вероятным, что эти фантазии еще чаще встречаются у обычных людей, которые ввиду отсутствия очевидных призна­ков заболевания не считают нужным обращаться за помощью. Такие «фантазии избиения» неизменно сопровождаются высо­ткой степенью наслаждения и разряжаются в акте аутоэротнчес-кого удовлетворения. Я считаю само собой разумеющимся, что вы знакомы с содержанием статьи Фрейда, включающей опи­сание фантазии, реконструкцию предшествующих ей стадий и их происхождение, а также Эдипова комплекса. В дальнейшем изложении я буду неоднократно возвращаться к этой статье.

В своей статье Фрейд говорит: «В двух из четырех случаях с женщинами важные для них развернутые и структурирован­ные фантазии вырастали из мазохистских образов избиения. Функция их заключалась в том, чтобы извлечь предельное воз­буждение, даже несмотря на воздержание от акта мастурба­ции». Я выбрала среди множества случаев наиболее подходя­щий, чтобы проиллюстрировать это краткое замечание. Речь пойдет о фантазиях четырнадцатилетней девочки, чье вообра­жение, несмотря на чрезмерность, никогда не вступало в кон­фликт с реальностью. Мы можем точно установить начало, раз­витие и завершение этих фантазий, а происхождение и связь их с предшествующей фантазией избиения были доказаны в про­цессе тщательного анализа.

Далее я рассмотрю, как развивались фантазии у этой девочки. В 5 или 6 лет, мы не знаем точную дату, но знаем, что это было до поступления в школу, у этой девочки возникли фантазии

' Текст дан по иг.иалпю: Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. II. ГЛ.,)999. С. 304-318.


Фантазии и оброзы избиения 71

избиения, подобные описанным у Фрейда. Поначалу содержа­ние их оставалось достаточно однообразным: «Взрослый бьет мальчика». Несколько позднее содержание изменилось: «Взрос­лые бьют мальчиков». Кто были эти мальчики, кто были эти взрослые, оставалось неизвестным, так же как почти всегда было неясно, за какую провинность следует наказание. Мы мо­жем предположить, что девочка представляла эти сцены доста­точно живо, но скудно и неопределенно излагала их содержа­ние в процессе анализа. Каждая фантазия, часто очень краткая, сопровождалась сильным сексуальным возбуждением и завер­шалась актом мастурбации.

Проявляющееся вместе с фантазией чувство вины у девоч­ки Фрейд объяснял следующим образом. Он говорил, что эта фантазия избиения вторична и замещает в сознании более ран­нюю неосознаваемую стадию, в которой участники, неизвест­ные в настоящий момент, были хорошо знакомы и значимы:

мальчик — это сам ребенок; взрослый — его отец. Но и эта ста­дия, согласно Фрейду, не является исходной; ей предшествует более ранняя, которая относится к наиболее активному перио­ду действия Эдипова комплекса и которая, согласно представ­лениям о регрессе и подавлении, в трансформированном виде появляется на второй стадии. На первой стадии тот, кто бьет, — это по-прежнему отец; но тот, кого бьют, — это не сам ребенок, а другие дети, братья или сестры, то есть те, кто претендует на отцовскую любовь. На этой первой стадии, таким образом, вся любовь предназначена ребенку, а наказания и взыскания — другим. Вместе с подавлением Эдипова комплекса и возраста­нием чувства вины наказание неизбежно оборачивается на са­мого ребенка. В то же время, как результат регрессии с гени-тальной на прегенитальную анально-садистскую организацию сцена избиения может все еще быть использована как выраже­ние ситуации любви. По этой причине формируется вторая версия, которая в силу своей символичности должна оставаться неосознаваемой и быть замещена третьей, более соответствую­щей логике подавления. Таково происхождение возбуждения и чувства вины на третьей стадии или версии; скрытое посла­ние же этой странной фантазии остается прежним: «Папа лю­бит только меня».


72 Раздел II. Фантазии и агрессия

В нашем случае чувство вины, возрастающее вместе с осо­знанием подавленной борьбы за отца, вначале слабо связыва­лось с содержанием непосредственно фантазий (позднее также осуждалось с самого начала), больше с завершающим регуляр­ным актом аутоэротического удовлетворения. По этой причи­не в течение нескольких лет маленькая девочка непрерывно возобновляла неизменно оканчивающиеся неудачей попытки разделить одно и другое, то есть оставить фантазии как источ­ник удовольствия и в то же время отказаться от сексуального удовлетворения, которое не соответствовало требованиям ее иго. В этот период она непрерывно варьировала и дополняла содержание фантазий. В стремлении извлечь максимальное удовольствие приемлемым путем и оттянуть как можно дольше запрещенное окончание девочка нагромождала всевозможные дополнения, не столь важные, не очень подробные. Она изоб­ретала сложные организации и целые учреждения, школы, ре­формации в качестве декораций для сцен избиения и выра­ботала твердые правила и нормы, управляющие условиями извлечения удовольствия. В этот период времени в роли изби­вающих неизменно выступали учителя; только позднее и в ис­ключительных случаях появляются отцы мальчиков — в основ­ном в роли наблюдателей. Но даже в этих тщательно разработан­ных фантазиях действующие фигуры остаются схематичными;

им отказано в таких определяющих характеристиках, как имя, внешность, персональная история.

Я не считаю, что подобная отсрочка сцен, связанных с удов­летворением, и продление фантазии всегда являются выраже­нием чувства вины, результатом попыток отделить фантазию от мастурбации. Такие же механизмы работают и в фантазиях, не связанных с чувством вины. В этих случаях они служат на­гнетанию напряжения и, таким образом, также предвосхища­ют окончательное удовлетворение.

Давайте проследим дальнейшие превратности фантазии из­биения этой девочки. С возрастом усиливаются все стремления ;

эго, которые включают теперь моральные требования окружаю­щего мира. Это все больше становится препятствием для фанта­зий, б которых концентрируется и выражается сексуальная жизнь девочки. Она бросает свои неизменно безуспешные


Фантазии и образы избиения 73

попытки отделить фантазии избиения и аутоэротическое удов­летворение; запрет усиливается и распространяется теперь на содержание фантазий. Нарушить этот запрет удается только после длительной борьбы с искушением, которая сопровожда­ется отчаянными самоупреками, угрызениями совести и вре­менными депрессивными настроениями. Удовольствие, извле­каемое из фантазии, все чаще оказывается сопряженным с не­приятными ощущениями до и после. И поскольку фантазии избиения не служат больше извлечению удовольствия, они случаются все реже и реже.

II

Примерно в то же время, вероятней всего между 8 и 10 годами (точный возраст опять невозможно установить), у девочки по­являются новые фантазии, которые она сама называет «милые истории» в противоположность безобразным фантазиям избие­ния. Эти «милые истории», по крайней мере на первый взгляд, представляют собой красивые и приятные сцены с проявления­ми исключительно доброго, деликатного и нежного поведения. У каждого действующего лица есть имя, внешность, индиви­дуальность с множеством деталей, личная история. Известны семейные обстоятельства, друзья и знакомые участников ис­торий, их взаимоотношения, и каждая деталь их повседневной жизни максимально приближена к реальности. Оформление историй меняется вместе с переменами в жизни девочки, так­же часто в свои фантазии она включает фрагменты из прочи­танного. После каждого завершенного эпизода девочка испы­тывает глубокое ощущение счастья, слегка омрачаемое слабым чувством вины; больше никакой аутоэротической активности с этим не связано. Поэтому такие фантазии могли становиться все более значимой частью детской жизни. Здесь мы сталкива­емся с тем, на что обращал внимание Фрейд: художественная надстройка, которая несет в себе символическое значение для автора. Далее я постараюсь показать, насколько досто­верно мы можем судить о том, что рассматриваемые фанта­зии являются надстройкой над мазохистскпми фантазиями избиения.


74 Раздел II. Фантазии и агрессия

Сама девочка не осознавала каких-либо пересечений меж­ду милыми историями и фантазиями избиения и в то время, без сомнений, отрицала бы это. Для нее фантазии избиения пред­ставляли собой нечто безобразное, предосудительное и запре­щенное, в то время как милые истории являлись выражением всего, что приносит счастье и радость. Взаимосвязь между ними просто не могла существовать; и было непостижимо, что пер­сонажи из милых историй иногда появлялись в фантазиях из­биения.

Обе фантазии разграничивались с такой тщательностью, что каждое появление фантазии избиения, которым иногда удавалось пробиться, должно было быть наказано временным лишением милых историй.

Я упоминала ранее, что в процессе анализа девочка крайне поверхностно рассказывала о фантазиях избиения, демонстри­руя при этом все признаки смущения и сопротивления, и рас­сказ ее состоял из коротких и неясных намеков, из которых аналитик в результате длительных усилий должен был восста­навливать истинную картину. В противоположность такой сдер­жанности она только в первый раз испытывала напряжение и, преодолев первоначальные затруднения, всегда ярко и со все­возможными подробностями описывала различные события из милых историй. Казалось, что она никогда не устает говорить и что удовольствие от этого она получает чуть ли не большее, чем от процесса фантазирования. Благодаря этому было неслож­но составить ясное представление о действующих лицах и обстоя­тельствах. Выяснилось, что девочка сочинила не одну, а целую серию историй, которые можно назвать «истории с продолже­нием», поскольку в них сохраняются персонажи и сквозное повествование. Среди этих историй с продолжением одна вы­деляется как наиболее важная: в ней задействовано максималь­ное количество персонажей, она самая продолжительная и пре­терпевала больше различных трансформаций. Более того, от нее берут начало другие истории — как в легендах и мифах, ко­торые превращаются затем во множество вполне самостоятель­ных сказок. Наряду с основной существует и несколько второ­степенных, более или менее значимых, историй, которые ис­пользуются по очереди, и все они построены по одному и тому


Фантазии и образы избиения 75

же сценарию. Чтобы показать, как строится такая фантазия, я выбрала одну из самых кратких милых историй, которая в силу своей ясности и простоты наилучшим образом подходит для этих целей.

В 14 или 15 лет, уже имея опыт сочинения историй с про­должением, девочка по случаю наткнулась на сборник сказок для мальчиков; среди прочих там была одна короткая история про средневековье. Она прочитала ее раз или два с живейшим интересом; затем вернула книжку владельцу и никогда ее боль­ше не видела. Ее воображение, однако, было уже захвачено об­стоятельствами и героями, описанными в книге. Далее, увле­ченная сказкой, девочка принялась развивать сюжет так, будто это была ее собственная фантазия, и с тех пор эта история за­няла в ее милых историях одно из самых важных мест.

Несмотря на несколько предпринятых в процессе анализа попыток, оказалось невозможным хотя бы приблизительно установить содержание прочитанной истории. Изначальный вариант был раздроблен на отдельные куски, которые перепле­тались с воображаемой действительностью так, что оказалось невозможным разделить заимствованные и собственные эле­менты фантазии. Поэтому все, что мы можем сделать, — и что должен был сделать аналитик, — это оставить попытки отде­лить одно от другого, которые в любом случае не имеют прак­тического значения, и работать с содержанием, безотноситель­но к его источнику.

Сюжет фантазии был следующий. Средневековый рыцарь вовлечен в наследственную вражду с другими аристократами, которые объединились против него. Во время битвы пятнадца­тилетний знатный юноша (возраст девочки) был захвачен ору­женосцем рыцаря и доставлен в замок, где в течение долгого времени держался в плену. В финале он был освобожден.

Вместо того чтобы развивать и продолжать сказку (как публикацию с продолжением), девочка использует сюжет как основу для других своих фантазий. В этот сюжет она встав­ляет второстепенные и основные эпизоды, каждый — готовая самостоятельная сказка, составленная как настоящий роман, со вступлением, развитием сюжета и кульминацией. При этом девочка не считает необходимым выстраивать события


76 Раздел II. Фантазии и агрессия

в логическую цепочку. В зависимости от своего настроения она может возвращаться к предыдущим или последующим событи­ям сказки, вставлять новые эпизоды до тех пор, пока главный сюжет не окажется в опасности быть погребенным этими до­полнениями.

В этой самой простой из всех ее фантазий были задейство­ваны только два действительно значимых героя; всех осталь­ных можно описать как случайные и второстепенные персона­жи. Первый — это знатный юноша, который наделен автором всевозможными позитивными и привлекательными чертами;

другой — рыцарь из замка, который выписан мрачными и зло­вещими красками. В дальнейшем противопоставление их друг другу только усиливается благодаря включению эпизодов из их семейных историй — таким образом, вся обстановка отражает очевидный непримиримый антагонизм между тем, кто силен и могуществен, и тем, кто слаб и находится во власти сильного.

Вступительная сцена посвящена их первой встрече, в кото­рой рыцарь пытает узника на дыбе, вынуждая его выдать тай­ну. Мы видим полную беспомощность юноши и его ужас перед рыцарем. Эти два момента являются основными во всех по­следующих ситуациях. Например, рыцарь пытает юношу и уже готов казнить его, но в последний момент останавливается. Он почти уже убил его долгим тюремным заключением, но в пос­ледний момент выхаживает и возвращает его к жизни. Как толь­ко узник вновь обретает жизнь, рыцарь опять ему угрожает, но, столкнувшись с силой духа юноши, жалеет его. И всякий раз, когда рыцарь готов нанести уже последний удар, он останавли­вается и благоволит к юноше.

Давайте рассмотрим еще один пример из более поздней ис­тории. Заключенный вышел за разрешенные ему пределы пре­бывания и наткнулся на рыцаря, но тот не наказал юношу, как ожидалось, и не заключил его опять в плен. В другое время рыцарь застал юношу за нарушением определенного запрета, но пощадил и спас его от публичного унизительного наказания. Рыцарь сначала лишает юношу всего, после чего тот вдвойне наслаждается вновь обретаемым счастьем.

Сюжет разворачивается ярко и драматично. Каждый раз девочка переживает волнение от грозящих юноше опасностей


Фантазии и образы избиения 77

и демонстрируемой им силы духа. Когда гнев и ярость палача сменяются жалостью и благожелательностью — другими сло­вами, в момент кульминации сцены, — возбуждение трансфор­мируется в ощущение счастья.

Если мы рассмотрим отдельные сюжеты о юноше и рыцаре как связанные между собой, мы удивимся их однообразию, хотя девочка никогда сама не обращала на это внимания ни в процессе фантазирования, ни в процессе обсуждения в анали­зе. Однако ее никак нельзя было назвать невежественной, и в действительности она очень критично и внимательно отно­силась к тому, что читать. Но если удалить из различных исто­рий с рыцарем все второстепенные детали, которые на первый взгляд придают им живость и индивидуальность, то окажется, что в каждом случае воспроизводится один и тот же сюжет:

противостояние сильного и слабого; непредумышленное в боль­шинстве случаев преступление, совершаемое слабым, из-за чего тот оказывается в чужой власти; дальнейшее угрожающее положение, оправдывающее самые мрачные опасения; посте­пенно возрастающая тревога, часто описываемая в ярких и точ­ных выражениях, пока напряжение не становится почти не­выносимым; и, наконец, как счастливая кульминация разреше­ние конфликта; прощение грешника, примирение и на какое-то мгновение полная гармония между прежними антагонистами. Каждый эпизод так называемых милых историй воспроизводит с небольшими вариациями сходную структуру.

Однако в этой структуре есть важная аналогия между ми­лыми историями и фантазиями избиения, о чем не подозрева­ет автор. В фантазии избиения также в качестве героев высту­пают сильный и слабый — ребенок и взрослый. Здесь также регулярно возникает мотив преступления, о котором, правда, ничего не известно, так же как и о действующих лицах. Здесь мы также находим период нагнетания страха и напряжения. Основное, чем различаются эти ситуации, — это разрешение конфликта: в одном случае все заканчивается избиением, а в другом — прощением и примирением.

Когда в процессе анализа внимание девочки было направ­лено на эти удивительные пересечения в сюжете, она не мог­ла не увидеть связей между этими двумя внешне несходными


78 Раздел II. Фантазии и агрессия

фантазиями. Однажды обратив внимание на возможность род­ственных отношений между ними, она немедленно принялась находить новые параллели между ними.

Мы знаем, что по структуре фантазии похожи, но содержа­ние фантазий, кажется, не имеет между собой ничего общего. На самом деле, с утверждением, что содержание фантазий раз­личается, согласиться нельзя. Тщательное рассмотрение пока­зало, что в различных местах милых историй содержатся более или менее очевидные следы старых тем избиения. Наилучший пример этому можно найти в уже знакомой нам фантазии про рыцаря: угроза казни, которая не осуществляется, составляет фон большого количества историй, наделяя их ощущением тре­воги. Возможная казнь, однако, пересекается со сценой избие­ния, но сама экзекуция является запрещенной в милых исто­риях. Можно найти и другие примеры проявления мотивов темы-избиения в милых историях как в этой сказке про рыца­ря, так и в других фантазиях девочки.

Следующий пример взят из основной истории, поскольку он проявился в процессе анализа. Во многих сценах роль по­корного слабого героя (юноша в сказке про рыцаря) разыгры­вают два действующих лица. Хотя у обоих одинаковая история, одного наказывают, а другого прощают. В нашем случае сцену наказания нельзя назвать ни приятной, ни безобразной; она просто является декорацией для сцены любви, контраст меж­ду ними служит целям усиления удовольствия.

В другой версии фантазии слабый герой появляется, чтобы вызывать в памяти все пережитые им наказания, в действи­тельности же он встречает мягкое обращение. Здесь также кон­траст служит целям усиления удовольствия.

В третьей версии в момент кульминации сильный активный герой, охваченный всепримиряющими настроениями, вспоми­нает последний осуществленный им акт наказания или избие­ния за сходное преступление.

В четвертой версии мы наблюдаем, как тема избиения мо­жет постепенно вытеснить основной сюжет фантазии. Это можно объяснить тем, что эта тема является наиболее суще­ственной в фантазии. Предпосылкой этому является пренебре­жение абсолютно необходимой деталью в фантазии избиения


Фантазии и образы избиения 79

а именно — ситуация унижения. Таким образом, основная ис­тория включает отдельные выразительные сцены, которые до­стигают своей кульминации в описании сцены избиения или наказания, первое описывается как непредумышленное, вто­рое — как самонаказание.

Девочка сама предоставила эти примеры того, как тема из­биения проявляется в милых историях, и каждый можно рас­сматривать как доказательство тому, что эти темы состоят в родстве. Но наиболее убедительное свидетельство прозвучит в процессе дальнейшего анализа в виде признания. Девочка при­знается, что в некоторых редких случаях милые истории пря­мо заменялись фантазиями избиения. В сложные периоды, то есть при усилении внешних требований или ослаблении внут­ренних возможностей, милые истории больше не выполняют в.полной мере свою задачу. И тогда нередко случалось, что в мо­мент развязки и кульминации воображаемая сцена наслажде­ния и нежной любви неожиданно замещалась старой ситуаци­ей избиения вместе с сексуальным наслаждением, что приво-.дило к полной разрядке аккумулированного возбуждения. Но такие случаи быстро забывались, исключались из памяти, в ре­зультате чего казалось, что их никогда и не было.

Наше исследование взаимоотношений между фантазиями избиения и милыми историями пока позволило выявить три важные связи: (1) поразительное сходство в построении от­дельных историй; (2) очевидные параллели в содержании и (3) возможность прямого превращения одного в другое. Суще­ственное различие состоит в том, что в милых историях в мо­мент, когда в фантазиях избиения описывается сцена наказа­ния, неожиданно возникает сцена любви.

Держа это в голове, я возвращаюсь к исторической рекон­струкции фантазии избиения, проделанной Фрейдом. Как уже было замечено, он говорил, что форма, в которой нам предстает фантазия избиения, не является первоначальной, а замещает сцену инцестуозной любви, искаженную подавлением и ре­грессией на анально-садистскую стадию, которая находит свое выражение в сцене избиения. Согласно этой точке зрения, разли­чия между фантазией избиения и милыми историями объясня­ются следующим образом: то, что представляется продвижением


80 Раздел 11. Фантазии и агрессия

вперед от фантазий избиения к милым историям, является не чем иным, как регрессией на более ранние стадии. Милые истории имеют свои корни в фантазиях избиения и сохраняют за собой их скрытый смысл: в них заложена ситуация любви.

Но это утверждение все еще упускает важную связь. Мы усвоили, что кульминация фантазии избиения связана со стрем­лением достичь сексуального наслаждения и сопровождается чувством вины. На первый взгляд это кажется необъяснимым, поскольку мы знаем, что и сексуальное наслаждение, и чувство вины извлекаются из подавленной любовной фантазии, чего мы не находим в фантазии избиения, но наблюдаем в милых историях.

Эта проблема разрешается сама по себе, когда мы прини­маем во внимание, что милые истории также не являются пря­мым выражением подавленной любовной фантазии. В этом инцестуозном желании, тормозившем с раннего детства все сексуальные стремления, фантазия сконцентрировалась на первом любовном объекте — отце. Подавление Эдипова комп­лекса привело ребенка к отказу от большинства инфантиль­ных сексуальных целей. Ранние чувственные желания были отданы бессознательному. Так они опять проявились в фан­тазиях избиения, указывая на частичную неудачу в попытке их подавления.

Если в фантазиях избиения проявляется подавление, то в ми­лых историях — сублимация. В фантазиях избиения непосред­ственные сексуальные желания удовлетворяются, в милых же историях желания с вытесненным мотивом, как их называет Фрейд, находят вознаграждение. Так же как в развитии детско-родительских отношений, изначально целостный поток любви „ оказывается разделенным на подавленную чувственную борьбу (что выражается в фантазии избиения) и сублимированные любовные узы (отражается в милых историях).

Мы можем теперь сопоставить обе фантазии по следующей • схеме: функция фантазии избиения — это скрытая репрезента- '^ ция вечной ситуации чувственной любви, которая на языке '"•" анально-садистской стадии выражается как сцена избиения. С другой стороны, функция милых историй — репрезентация нежности и любовного возбуждения. В содержании просмат-


Фантазии и образы избиения 81

ривается между тем та же монотонность, что и в фантазиях из­биения. Все строится вокруг союза сильного и слабого героя, взрослого и мальчика, или, как это видно из многих сюжетов, - высшего и низшего существования.

Сублимация чувственной любви в нежную дружбу, без сом­нения, существенно упрощается тем, что еще на ранних стадиях фантазий избиения девочка отказывается от сексуальной при­надлежности и неизменно выступает в фантазии как мальчик.

III

Цель данной статьи состоит в том, чтобы рассмотреть природу взаимоотношений между сосуществующими фантазиями из­биения и мечтами. Мы, насколько это возможно, смогли уста­новить такую взаимозависимость. Далее я воспользуюсь слу­чаем и рассмотрю дальнейшее развитие и судьбу одной из про­должительных фантазий.

Несколько лет назад, когда история с рыцарем появилась впервые, девочка ее записала. Она создала короткую историю о пребывании юноши в заключении.

В начале истории узника пытали, в конце он отказывался от побега. Можно предположить, что он решил остаться в замке из-за своего хорошего отношения к рыцарю. Все события опи­сываются как случившиеся в прошлом, история представлена в виде диалогов между рыцарем и отцом заключенного.

Если тема фантазии в письменной истории остается преж­ней, то способ развития темы меняется. В фантазии союз меж­ду сильным и слабым должен устанавливаться снова и снова в каждом новом эпизоде, в письменной истории он развивается с течением времени. Отдельные сцены из фантазии теряются в процессе такого развития; хотя некоторые детали переносятся из фантазии на бумагу, отдельные развязки не замещаются об­щей кульминацией в заключительной части сказки. Ее цель — гармоничный союз между крайними антагонистами — только предвосхищается, но реально не описывается. Поэтому инте­рес, который в фантазии концентрируется на самой высшей точке, в письменной версии поровну делится между ситуация­ми и героями..


82 Раздел II. Фантазии и агрессия

Этому изменению в структуре соответствует изменение ме­ханизма извлечения удовольствия. В фантазии дополнение новой или проигрывание старой сцены — это новая возмож­ность для извлечения полноценного удовлетворения, что не­возможно в письменной истории. Хотя процесс написания осу­ществляется в состоянии счастливого возбуждения, подобно­го тому, которое имеет место в фантазировании, сама по себе законченная история не предполагает ничего подобного. Чте­ние истории не влечет за собой извлечения удовольствия, как ^ это происходило в фантазии. В этом отношении большим воз­действием обладает чтение подобных историй, написанных другими.

Эти факты подтверждают непосредственную связь между двумя важными отличиями фантазии и письменной истории — отказ от отдельных эпизодов и от извлечения удовольствия в кульминационных точках. Написанная история имеет другие причины и служит иной функции, нежели фантазия. Иначе история с рыцарем, превращаясь из фантазии в письменную сказку, становится непригодной ни для чего.

Когда девочку спросили, что побудило ее написать историю, она смогла назвать только одну осознаваемую причину. Она была убеждена, что обратилась к написанию в тот момент, ког­да история с рыцарем стала особенно навязчивой, — другими словами, таким образом она защищалась от возможности слиш­ком глубоко погрузиться в нее. Она пыталась создать какую-то независимую реальность для слишкомКздушевленных героев в надежде, что тогда они перестанут доминировать в ее вообра­жении. Насколько она помнит, фантазии с рыцарем действи­тельно закончились после того, как были записаны.

Правда, это описание девочкой своих побуждений все еще оставляет многое необъясненным: та самая слишком яркая си­туация, которая, как предполагается, побудила ее записать ис­торию, не включается в нее, тогда как другие, которые не явля­ются частью фантазии (например, реальные пытки), подробно описываются. То же самое относится и к героям: написанная история упускает некоторых персонажей, которые развернуто представлены в фантазии, и вместо них появляются новые ге­рои, как, например, отец заключенного.


Фантазии и образы избиения 83

Вторую побудительную причину для написания истории мы можем извлечь из наблюдений креативной деятельности подростков (Bemfeld, 1924). Бернфельд отмечает, что мотив, побуждающий записывать свои фантазии, надо искать не в са­мой фантазии, а вне ее. Он считает, что подобная творческая активность управляется обычными амбициями эго; например, подростковое стремление воздействовать на окружающих че­рез поэзию или заслужить таким образом любовь и уважение. Согласно этой концепции, превращение фантазии с рыцарем в написанную историю выглядит следующим образом.

В свете амбиций, как мы можем сразу отметить, личная фан­тазия превращается в акт коммуникации, адресованный друго­му. В процессе этой трансформации заботу о собственных по­требностях сменяет внимание к возможному читателю. Можно отказаться от непосредственного извлечения удовольствия из содержания истории, поскольку сам процесс написания удов­летворяет честолюбивые амбиции, принося удовлетворение. Поскольку автор отказывается от непосредственного извлечения удовольствия, снимается необходимость согласовывать опре­деленные, наилучшим образом подходящие для извлечения удовольствия, эпизоды истории (кульминационные точки фан­тазии). По этой же причине в написанной истории (как это вид­но из факта включения сцен пыток) можно не считаться с огра­ничениями, накладываемыми на фантазии, в которых запреще­ны сцены избиения.

В письменной истории любой материал фантазии исполь­зуется как равноценный, отбор руководствуется только целя­ми повествования. Чем интересней будет материал, тем силь­нее воздействие на других и соответственно наибольшим будет собственное опосредованное наслаждение. Отказываясь от лич­ного удовольствия, чтобы произвести впечатление на других, автор проходит важный путь развития: она трансформирует свою аутичность в социальную активность. Мы можем сказать:

она нашла дорогу от воображения обратно к реальности.


84 Раздел II. Фантазии и агрессия

К проблеме агрессии1

Новые направления в детской психологии

В последние годы агрессия, деструктивное поведение, их про­явления и развитие оказались в центре внимания специалис­тов, работающих в области образования, детской психологии и детской терапии. При этом находит все большее признание тот. факт, что нормальное и ненормальное эмоциональное развитие i не может быть понято без соответствующего объяснения роли, которую играют агрессивные тенденции и установки. У нор­мальных детей агрессия прежде всего изучается как особен­ность их социального реагирования. У ненормальных детей (за­держка развития, различные степени регресса в развитии, асо­циальные склонности или склонности к правонарушениям) агрессия выступает важным патогенным фактором.

Именно в связи с этими тенденциями в современной дет­ской психологии роль агрессии в нормальном и аномальном детском развитии стала предметом обсуждения большинства участников конгресса. Из предыдущих сообщений может со­здаться впечатление, что выбор темы связан с результатами клинического опыта и наблюдений, полученных в последние годы войны. Психологи во всем мире были поражены масшта­бами и особой жестокостью агрессии, выплеснутой отдельными людьми и целыми нациями в ходе войны, и силой влияния этой агрессии на детей и взрослых, оказавшихся жертвами. Практи­ческий опыт подобного рода подводит к необходимости его те­оретического обоснования для лучшего понимания феноменов, которые приходится наблюдать.

С другой же стороны, это объяснение, кажущееся очевид­ным на первый взгляд, оказывается ошибочным при ближай­шем рассмотрении. На самом деле во время последней войны мы не узнали об агрессии больше, чем знали до этого. В истори»';

человечества не было периода, когда в распоряжении наблюда- • •гелей материала такого рода было недостаточно. Агрессия и ее

' Текст дан по изданию: Фрейд А. Теория и практика детского психоанализа. Т. II. М., 1999. С. 364-376.


К проблеме агрессии 85

роль в человеческих отношениях всегда были объектами на­блюдений, доступными на протяжении всей современной ис­тории, насыщенной войнами между народами, гражданскими войнами, расовыми войнами, притеснениями либо истребления­ми меньшинств, религиозными гонениями, преступлениями, связанными с геноцидом. Кроме того, проявления агрессии во все времена наблюдались среди детей.

Дети всех возрастных групп демонстрируют попытки наси­лия, агрессии, стремление к разрушению. Пожалуй, родители и воспитатели в прошлом были больше изумлены этим прояв­лением природы ребенка, чем ныне. Кроме всего прочего, суро­вость образовательных мер прошлого была направлена на пре­сечение «нехорошей» склонности детей к насилию, стремления к удовольствию, желания причинять вред, наносить обиды и совершать разрушения. Таким образом, в области изучения агрессии изменился не круг рассматриваемых феноменов, а под­ход тех, кто их наблюдает и описывает эти феномены. Склон­ность предшествующих психологов отворачиваться от грубых и наиболее неприятных проявлений человеческой натуры, осо­бенно когда дело касалось детей, отрицать существование по­добных проявлений или в лучшем случае преуменьшать их значимость сменилась противоположным — решением тща­тельно исследовать эти формы поведения, изучить и подробно описать их, проследить их источники и оценить их роль в нор­мальном и аномальном индивидуальном развитии ребенка.

Психоаналитическая переориентация

Справедливо считать, что такое изменение подхода в детской психологии было результатом работы и открытий психоанали­за с начала века или даже раньше. Психоаналитическая психо­логия полностью изменила восприятие роли инстинктивных влечений в развитии индивидуальности. В доаналитической психологии детство рассматривалось как более или менее спо­койный период поступательного развития, в процессе которо­го инстинктивные влечения если и появляются, то оказывают­ся просто мешающими элементами. Психоаналитическая пси­хология, напротив, приписывает этим внутренним влечениям основную роль в формировании сознания и характера. '


86 Раздел II. Фантазии и агрессия

Инстинктивные желания, выражают ли они потребности в еде, тепле и комфорте или сексуальные стремления и агрессию, возникают в теле и проявляются в психике в виде настоятель­ной потребности в удовлетворении. Они создают болезненное напряжение, если остаются неудовлетворенными, и приятное расслабление, когда цель достигнута и потребность удовлетво­рена. Благодаря стимуляции, поступающей от них, ребенок от рождения постепенно развивает целый набор функций, кото­рые помогают ему избегать боли и достигать удовольствия и, вследствие, оставаться в довольно комфортном состоянии. Он ^постепенно учится проводить границу между внутренним и внешним миром, осознавать происходящее вокруг, приобре­тать и использовать опыт, контролировать моторику как реак­цию на внешние и внутренние стимулы; таким образом, ребе­нок развивает так называемые эго-функции, которые служат для удовлетворения желаний. Так как окружение ребенка часто -^ препятствует или противостоит исполнению желаний, возни­кают конфликты нового вида, требующие решения. Все это служит стимулом для развития психических функций все боль­шей сложности. Инстинктивные желания, оказывая постоян­ное воздействие на психику, не только не мешают процессу ее развития, но, напротив, стимулируют его.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.013 сек.)