АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Глава 10. Тюремная кулинария

Читайте также:
  1. Http://informachina.ru/biblioteca/29-ukraina-rossiya-puti-v-buduschee.html . Там есть глава, специально посвященная импортозамещению и защите отечественного производителя.
  2. III. KAPITEL. Von den Engeln. Глава III. Об Ангелах
  3. III. KAPITEL. Von den zwei Naturen. Gegen die Monophysiten. Глава III. О двух естествах (во Христе), против монофизитов
  4. Taken: , 1Глава 4.
  5. Taken: , 1Глава 6.
  6. VI. KAPITEL. Vom Himmel. Глава VI. О небе
  7. VIII. KAPITEL. Von der heiligen Dreieinigkeit. Глава VIII. О Святой Троице
  8. VIII. KAPITEL. Von der Luft und den Winden. Глава VIII. О воздухе и ветрах
  9. X. KAPITEL. Von der Erde und dem, was sie hervorgebracht. Глава X. О земле и о том, что из нее
  10. XI. KAPITEL. Vom Paradies. Глава XI. О рае
  11. XII. KAPITEL. Vom Menschen. Глава XII. О человеке
  12. XIV. KAPITEL. Von der Traurigkeit. Глава XIV. О неудовольствии

 

«Нету сала, колбасы

Выпадаем на тасы»

(местный фольклор)

 

Както после обеда сокамерник, возвращаясь с допроса, притащил в камеру свежий номер газеты «Всеукраинские ведомости». В ней заместитель начальника Лукьяновской тюрьмы, некий Ванечка, отвечая на вопросы журналистов по поводу скотских условий содержания заключенных, был четок и повоенному краток: «Это всё бред и чушь… а пищу у нас проверяет санэпидемстанция».

Эх, поймать бы этого гада да покормить с недельку тем, что «проверяет санэпидемстанция», после чего ещё разок отправить давать интервью! Думаю, что тогда он запел бы совсем подругому…

То, чем кормят заключенных, годится для чего угодно, но только не для желудка. Скотина скорее подохнет, чем станет жрать подобное пойло, замешанное на комбижире. Когда тюремная пища застывает, она каменеет настолько, что ею без труда можно забивать гвозди. Если, конечно, перед этим удастся отковырять баланду от тюремной тарелки.

Заключенные, регулярно заталкивающие в себя тюремное пойло, не ошибутся, если навсегда распрощаются с мыслью жить долго. При таком, с позволения сказать, «питании» печень и прочие внутренние органы за короткий промежуток времени выходят из строя и что хуже всего — без какойлибо надежды на восстановление. Новость, скажу прямо, не из приятных.

Не обязательно быть пророком, чтобы понять, что происходит внутри человеческого организма, когда в него загружают подобное дерьмо, поэтому дилемма «есть — не есть» существует постоянно. «Есть» — значит добровольно обречь себя на медленное, но верное самоуничтожение. «Не есть» — тоже, как будто бы, ни к чему хорошему не приводит. Нельзя ведь на несколько лет полностью отказаться от еды.

Прием пищи в тюремных условиях чемто смахивает на мрачный языческий ритуал. Особенно ярко это видно после раздачи похлебки. Получив положенную ему пайку, арестант идет к параше и аккуратно сливает с тарелки всю жидкость, затем тщательно промывает оставшееся водой изпод крана. Затем снова сливает и снова промывает. Так продолжается до тех пор, пока из «блюда» не вымывается весь комбижир, который можно удалить. У некоторых, наиболее настойчивых пассажиров, на вымывание уходит около часа, после чего арестант с любопытством рассматривает содержимое тарелки, пытаясь ответить на вопрос: «Что там осталось, и что из всего этого можно есть?». За этим начинается второй этап знакомства с обедом. Из тарелки изымаются гнилые и прочие подозрительные кусочки пищи. Учитывая тот факт, что тюремная пайка не такая уж и большая, нетрудно догадаться, что остается в миске после всех этих манипуляций. Теперь можно перейти к третьему, заключительному третьему этапу приготовления пищи. Необходимо сделать это съедобным. Одни заливают содержимое горячей водой, другие тщательно его перемешивают, добавляя в тюремную пайку продукты, переданные с воли. В этой части всё зависит от фантазии и кулинарных способностей каждого конкретного арестанта.

Так как я регулярно получал продуктовые передачи, то когда заканчивались продукты, мог позволить себе поголодать несколько дней. Навыки йоговского голодания, которое я время от времени практиковал на свободе, пригодились в тюремных условиях. Правда, на воле продолжительность голодовки редко превышала пять — шесть дней (не считая дней, потраченных на подготовку к ней и выход из голодовки). В тюрьме максимальное время, когда я не принимал пищу, пил только воду и ничего более, составило восемнадцать дней. При этом я чувствовал себя вполне сносно.

В некотором смысле голодать в тюрьме значительно легче, чем на свободе. Там, на воле, слишком уж много соблазнов. Помню, стоило мне только начать голодовку, как меня тут же приглашали то на чейто день рождения, то на шашлыки, то ещё на Бог знает что, как правило, плавно переходящее в обжираловку по полной программе. В тюрьме таких соблазнов нет, и голодовки психологически переносятся значительно легче.

Несмотря на то, что голодовки в заключении часто приходилось начинать явно не по собственной инициативе, я всегда рассматривал их исключительно с лечебной точки зрения, пытаясь использовать голодовки как средство для очищения организма и ни разу не превращал их в некий политический акт протеста против скотских условий содержания заключенных, потому что прекрасно понимал — голодовкой в этой стране никого не удивишь и ничего не добьешься.

Как только заключенный начинал качать права и объявлял о своем решении начать голодовку, его вызывали на «беседу», во время которой арестанту популярно разъясняли, что подобная выходка является грубейшим нарушением тюремного режима. Для того, чтобы объект лучше усвоил, что ему говорят, аргументы тюремщиков подкреплялись незатейливыми ударами резиновой дубинкой. Если же арестант продолжал упорствовать, его возвращали обратно в камеру, а у сокамерников отбирали продукты и лишали пищи, несмотря на то, что как раз онито голодать явно не собирались. Подождав несколько дней, пока сокамерники попытаются уговорить упрямца «прекратить ломать комедию» и вправят ему мозги подручными средствами (например, медным тазиком по голове), заключенного переводили в так называемую камеру для голодающих с такими условиями содержания, что предыдущая камера вспоминалась не иначе как Рай.

Возможностей умереть в тюрьме сколько угодно, но только не во время запланированной голодовки протеста. Руководству тюрьмы совершенно не нужна дополнительная головная боль на пустом месте. Когда состояние арестанта приближается к критическому, и он, по мнению тюремного персонала, имеет шанс реально перебраться поближе к Богу, на заключенного надевают наручники и насильно, через резиновый шланг, закачивают в глотку вонючее тюремное пойло. Смею заметить, что это не самая приятная процедура, сопровождаемая веселым подбадриванием «кормильцев» и лаем собак. После чего тюремщики, облегченно вздохнув, рапортуют начальству о благополучном завершении голодовки, о том, что упрямец «побаловался и угомонился», заняв положенное ему место в тюремном строю. Что касается возмутителя спокойствия, то его, с дикими судорогами в животе, отправляют на перевоспитание в камеру человек на сорок, чтобы был под контролем и не учудил чегонибудь лишнего.

Ну как — тебе нравится подобная перспектива? Совсем другое дело, когда голодаешь молча и не кричишь об этом на каждом углу. В этом случае никто не помешает тебе сделать с собой то, что ты посчитаешь нужным. Логика тюремщиков непробиваема. Раз арестант не ест — значит, не хочет, нет аппетита. Проголодается — будет жевать тюремную пайку как миленький. Если он при этом отдаст Богу душу — значит, судьба.

Особая гордость тюремного руководства называется «хлебопекарня». О том, что в недрах Лукьяновской тюрьмы пекут свой собственный хлеб, рапортуют на каждом шагу и при каждом удобном случае вне зависимости от того, надо оно или не надо. Все проверяющие ведут себя одинаково — глубокомысленно вращают глазами по часовой стрелке, угукают и, как попугаи, послушно кивают головами с напыщенным видом.

После того, как я впервые попробовал тюремный хлеб, у меня появилась идея фикс — передать буханку такого хлеба на экспертизу и узнать, из чего он в конце концов состоит. Как долго, в какой пропорции и с чем нужно мешать муку, чтобы появилось подобное чудо кулинарного искусства. Одно время я его пытался есть, затем перестал, и вовсе не потому, что мне надоело мучное. Согласитесь, не очень приятно наблюдать, как сокамерники, с аппетитом поевшие тюремный хлеб, время от времени выковыривают из зубов осколки стекла вперемешку с кусочками мусора.

Откуда в тюрьме взялась хлебопекарня и где конкретно она находится, никто из заключенных толкомто и не знал. Ходили упорные слухи о том, что её хозяин сидит гдето неподалеку от нас в благоустроенной одиночной камере со стенами, обитыми деревянной вагонкой, и за то, чтобы ему сиделось относительно комфортно, хлебопекарня поставляет на Лукьяновку хлеб. Не знаю — соответствовало ли подобное утверждение действительности или нет, но оно, по крайней мере, коечто объясняло. Например, то, почему данный продукт продолжает регулярно поступать в тюрьму, несмотря на то, что мистер Икс, финансирующий производство тюремного хлеба, стремится максимально снизить его себестоимость. Складывалось устойчивое мнение, что этот некто с превеликим удовольствием прекратил бы выпекать вышеназванную продукцию. Если бы, конечно же, мог…

Впрочем, без хлеба жить еще можно, чего вовсе не скажешь о воде. Без нее человеческий организм чувствует себя както не совсем уютно. Когда я попросил адвокатов принести мне бутылку самой что ни на есть обычной воды, они совершенно ничего не поняли, и мне долго пришлось втолковывать в их умные головы, зачем мне понадобилась эта бесцветная прозрачная жидкость.

— У вас что — в камере нет воды?

— Есть.

—?

Чтобы понять суть моей просьбы, необходимо хоть немного пожить в тех камерах, по которым мне суждено было скитаться. Бесспорно, Лукьяновская тюрьма выгодно отличается от подольского КПЗ тем, что заключенные имеют возможность в любое время суток пользоваться краном с холодной (и только холодной) водой, находящимся неподалеку от двери внутри, а не снаружи тюремной камеры. На КПЗ такой возможности не было. Там труба с водой торчала внутри камеры, но сам кран находился в коридоре. Поэтому каждый раз, когда возникала потребность в воде, приходилось звать надзирателя и просить, чтобы он включил воду. Включать же её или нет, зависело исключительно от хорошего настроения надзирателя.

Вместе с тем, и на КПЗ, и на Лукьяновке у воды есть нечто общее — это техническая вода, по большому счету совершенно не пригодная для питья. После перевода из КПЗ в Лукьяновскую тюрьму появилась возможность кипятить воду при помощи кипятильника. Однако сколько её не кипяти — неприятный привкус остается всегда. Вода течет изпод крана, окрашенная в бледный мутноржавый цвет и какаято жирная что ли, скорее всего изза примеси технических масел. Можно только догадываться, по каким трубам и где она протекала, прежде чем попасть в камеры к заключенным.

На свободе, в вихре земной суеты, както не принято вспоминать о том, что человеческая жизнь протекает над бездной. О том, что ничтожно короткий промежуток времени, отмерянный нам, является в действительности балансированием на лезвии бритвы. Одно неосторожное движение — и ты сходишь со сцены. О том, что абсолютно всё, с чем приходится сталкиваться сегодня — закономерный результат совершенного нами вчера, потому как законы причинноследственной связи едины во всех мирах — будь то реинкарнация или самый что ни на есть банальный прием пищи во время обеда.

То, что приходится есть, никогда не бывает нейтральным. Еда либо яд, либо лекарство. Понятия «вкусно» и «невкусно» придумали повара, изобретающие на кухне всё новые и новые блюда, соревнуясь друг с другом, как более искусно травануть ближнего своего. Указанные понятия отражают исключительно субъективное отношение рецепторов человеческого организма к принимаемой ими пище, а вовсе не раскрывают её реальную суть. На самом деле существует только понятие целесообразности в выборе продуктов питания и полезности их для каждого конкретного организма, потому как от того, что человек ест, как ест, в какое время и в каких пропорциях, зависит — удлиняет ли он срок своей жизни или, наоборот, сокращает.

Подумать только — сколько всего понавыдумывали грамотные homo sapiens, изощряясь в способах уничтожения собственного организма! Об алкоголе, курении и наркоте говорить не приходится — это очевидно. Казалось бы, нет всего этого добра за решеткой в таком изобилии, как на свободе. Так угомонись, подумай о своем здоровье. Однако, не тутто было! В камере, где и так никогда не бывает свежего воздуха, сокамерники умудряются пропустить сквозь легкие неимоверное количество, как правило, самого дешевого никотина, невольно заставляя некурящих арестантов заглатывать это дерьмо вперемешку с жалкими остатками кислорода. Наиболее удачливые экземпляры набивают косяк или (что случается значительно реже) забиваются в угол, разливая по тромбонам купленную у тюремщиков водку.

Самым популярным арестантским напитком традиционно считается чифир. Пьют его довольно часто и во всех камерах. Несмотря на кажущуюся простоту приготовления (завариваешь большую пачку чая в поллитровой емкости, даешь настояться, пока жидкость не загустеет, словно кисель, и — вперед), существует немало различных рецептов его приготовления. Конечный результат, правда, примерно один — сердце раненой птицей бьется в груди, а глаза ненавязчиво выпрыгивают из орбит. Мозги мутнеют, и удовлетворенный арестант громко чавкает ртом. Отдельные пассажиры для усиления эффекта предварительно заглатывают пятнадцатьдвадцать таблеток димедрола (или валидола, в зависимости от того, какие именно таблетки удается насобирать, выпрашивая их по одной во время ежедневного обхода лепилы) и счастливы от этого неимоверно. Представляю, что они глотали, разгуливая на свободе.

К слову, чифир — не просто напиток. Его както не принято пить в одиночку. Церемония распития чифира — это коллективная процедура, внешне чемто смахивающая на древний обряд краснокожих апачей. Подобно выходцам из диких прерий, пускающих по кругу трубку мира, арестанты неторопливо пускают по кругу тромбон с чифиром, активно перетирая косточки братьев по разуму. Попутно обсуждаются различные стороны тюремного бытия. Не удивительно, если после очередного чифиропития ктото окажется на параше, а ктото переедет на соседние, более престижные и удобные нары. Надо ведь чемто разнообразить скучную тюремную жизнь, а так — за шуткамиприбаутками — время летит веселей (что тоже немаловажно для мест «не столь отдаленных»).

Как ни крути, а тесный мир тюремной камеры в точности повторяет просторный мир всего человеческого общества. Что поделаешь — законы человеческой стаи везде одинаковы, разве что здесь они проявляются более остро. Один пытается править, другой безропотно моет горы грязной посуды, радуясь окурку импортной сигареты, третий дает советы. Гдето я уже нечто подобное видел…

Предположим, заключенные редко покидают пределы тюремной камеры, в которую заточены — ну так и что? Вам там, на свободе, тоже не всегда удается преодолеть земное тяготение и покинуть пределы планеты Земля. Так что не сильно нос задирайте. К тому же у нас есть вполне реальный шанс вскоре поменяться местами.

Вне зависимости от того, где находится человек — в космосе или под водой, за решеткой или в комфортабельном отеле на берегу океана, — его тело состоит из того, что он ест. Другими словами, если люди едят дерьмо, то из дерьма они и будут состоять. Правда, проявляется это не сразу, а спустя какоето время. Обычно, полное изменение человеческого организма происходит в течение семи лет.

Каждое мгновение чтото меняется в нас, и этот процесс изменений не прекращается ни на миг. Начавшись задолго до нашего рождения, он не прервется даже после физической смерти, ведь человек не существует сам по себе, а является неотъемлемой частью Вселенной, которая может изменить материальную форму, но погибнуть — никогда. Посмотри на себя внимательно. Разве ты тот, кем был раньше? Тебе больно осознать и признаться самому себе в том, что того, другого, давнымдавно не существует, и то тело, которым ты обладаешь сегодня, имеет не так уж много общего с тем телом, которое принадлежало тебе лет десять назад? Ты можешь, как страус, зарыть голову в песок и жить какоето время, не задумываясь об определенных вещах. Затем задуматься всё же придется, и ты обнаружишь, что всё то, из чего состоял твой организм семь лет назад, теперь превратилось в траву, в тело животного, в землю или обрывки бумаги, гонимые ветром по пустынной улице. Ты же впитал в себя то, что на протяжении последних семи лет тебя окружало.

Невозможно остановить изменения в собственном организме, но влиять на этот процесс, направляя его в нужное русло, конечно же, можно. В первую очередь, с помощью физических упражнений и жесткого контроля над принимаемой пищей, которая всегда должна соответствовать поставленным целям.

В некотором отношении нам повезло. Мы относимся к тем заключенным, о которых ещё не забыли на воле и которые один раз в две недели получают продуктовые передачи весом в восемь килограммов. Почему именно восемь, а не семь или девять, вряд ли ктолибо в состоянии объяснить. Здесь (как и во многих других тюремных вопросах) логика отсутствует напрочь. В этом убеждается каждый, кто читает в тюремном предбаннике, что можно передавать заключенным, а что нельзя. Впрочем, невзирая на козни твердолобых тюремщиков, у нас есть возможность участвовать в формировании этих самых восьми килограммов чудом сохранившихся в категории «можно». По крайней мере, мои родные регулярно, через адвокатов, интересовались у меня: «Что передать?». Правда, то, что всякий раз приходило в голову в качестве ответа на поставленный вопрос, мне так и не принесли. Я имею в виду достаточное количество динамита, чтобы поднять на воздух данный архитектурный памятник…

В каждой тюрьме свои приколы. Например, в Днепропетровске консервы не входят в пищевую передачу, и их можно передавать заключенному сколько душа пожелает. Но это в Днепропетровске. В Киеве твоих родных не поймут, если им придет в голову принести консервы в тюрьму. Изза ворот прокукарекают: «Не положено,» — и захлопнут перед носом тюремную форточку.

Вряд ли возможно составить идеальные рекомендации, какими должны быть тюремные передачи, по причине того, что запреты и порядки в разных тюрьмах не только разительно отличаются друг от друга, но и в пределах одной тюрьмы имеют свойство меняться, подстраиваясь под настроение местных царьков. Те же, в свою очередь, чудят как хотят, зная, что никто их не контролирует и контролировать не собирается. Вместе с тем, поделиться некоторыми соображениями с теми, кто пока ещё на свободе, думаю, стоит, потому как далеко не все имеют за плечами тюремный опыт, и далеко не у всех есть знакомые, способные вовремя дать квалифицированный и полезный совет.

Итак, оттолкнемся от того «места не столь отдаленного», в котором мы очутились. В Лукьяновской тюрьме раз в две недели, как мы уже говорили, разрешена продуктовая передача весом в восемь килограммов и вещевая, теоретически не ограниченная по весу. Подчеркиваю — теоретически. На практике всё выглядит несколько подругому. Что принимать, а что нет, и сколько оно должно весить, будет решать тюремщик, стоящий по ту сторону тюремной форточки, исходя из своего «глубокого внутреннего убеждения».

Когда вы покупаете для заключенных продукты и вещи, пожалуйста, делайте это осмысленно, а не по принципу — лишь бы купить и отмахнуться. То, что на воле кажется абсолютно незначащим, может быть важным в тюремной камере, как, впрочем, и наоборот. Представьте себе хотя бы на миг, что это вы сидите за решеткой и на то, что вы купите, вам предстоит прожить ближайшие две недели до следующей передачи. Тем более, что растянуть восемь килограмм на четырнадцать дней удается далеко не всегда. Чаще всего переданных продуктов хватает на первые восемь — десять дней, затем приходится садиться на вынужденную диету. Хорошо, если все сокамерники регулярно получают передачи, а если нет? Ты ведь не станешь есть в одиночку (особенно, в маленькой камере) в то время, когда друзья по несчастью с завистью будут смотреть на тебя голодными глазами. Я понимаю — ты никому ничем не обязан и никто не сможет заставить тебя отдать комулибо то, что принадлежит только тебе. Однако ты наверняка поделишься с другими тем, что у тебя есть. Хотя бы из элементарной жалости к неимущим. Из человечности. Из неписаных законов тюремного братства, несмотря на то, что это уменьшит твой и без того скудный запас продуктов.

…Из числа выручающих в экстремальных ситуациях продуктов я бы, в первую очередь, назвал сухофрукты. Такие, как курага, изюм или чернослив, к примеру… Они не требуют какойлибо специальной обработки перед употреблением в пищу. Их удобно хранить, из них арестант может сварить компот, если, конечно, у него есть кипятильник и возможность вскипятить воду. Используя сухофрукты, можно приготовить различные целебные смеси на основе меда и лимонника, которые, если повезет, тюремщики иногда пропускают. Недостаток сухофруктов только в том, что они дорого стоят и не каждый может позволить себе их купить.

Обычно в передачу вкладывают сыр, орехи, одну или две упаковки масла, сухари, если позволяет вес — свежие овощи или фрукты. Многие арестанты заказывают родственникам сало и сухую колбасу, однако это уже вопрос личных пристрастий и привычек, принесенных в тюрьму со свободы. Одни люди любят одно, другие — другое.

Что касается меня, то вот уже несколько лет я не ем мясо и жалею, что не отказался от него раньше. И с физиологической, и с религиозной точек зрения употребление в пищу убитых животных ни к чему хорошему не приводит. Мой собственный опыт, как и опыт других людей, изучавших этот вопрос, окончательно убедили меня в правильности взглядов тех, кто рассматривает мясоедение как вредную генетическую привычку, приводящую к ускоренному изнашиванию и старению организма.

О свинине и вовсе разговор особый. Советую подумать какнибудь на досуге, отчего практически все религии мира категорически запрещали своим последователям употреблять в пищу свинину. Тем более, что в тюрьме у нас свободного времени валом.

Ты только не подумай, что я собираюсь когото в чемлибо переубеждать. Не вижу ни малейшего смысла в том, чтобы вступать в спор и доказывать собственную точку зрения. Кому? Ради чего? Можно во всю глотку кричать о том, что вредно, а что нет, но до тех пор, пока человек сам этого не поймет, не почувствует внутренней потребности перестроить свой собственный организм, убеждать его — напрасная трата сил, энергии, времени.

Невозможно заставить коголибо стать вегетарианцем насильно. Это, по меньшей мере, глупо. Вегетарианство — часть образа жизни, проявление в материальной жизни особого взгляда на мир. Если рядом с тобой в камере оказался человек, смотрящий на Вселенную поиному, чем ты, поверь — не стоит лезть к нему в душу с расспросами, этим ты только оттолкнешь его от себя. Не навязывай ему те продукты, которые он, в силу определенных причин, не употребляет. Грубое, навязчивое поведение может быть расценено не иначе, как оскорбление. Если сосед по камере посчитает нужным — он поделится с тобой своими мыслями, если нет — это его право. В бытовых ситуациях многие люди, почувствовав дискомфорт, замыкаются в себе, отгораживаясь от назойливых и зачастую примитивных вопросов окружающих ничего не значащими фразами, переводя разговор на другую тему.

То, что я вегетарианец, всегда радовало моих сокамерников — им не было нужды делиться со мной салом и колбасой, но из вежливости предлагали всегда. «Поешь, хватит понты колотить. Выйдешь на свободу — будешь отказываться, а здесь условия особого рода,» — убеждали меня сокамерники, зная, что в любом случае я откажусь, несмотря на то, что (особенно в первое время) было достаточно тяжело. В тюремных условиях я ещё более сузил и без того узкий круг принимаемых в пищу продуктов. Затем мой организм освоился, и я рад, что в первые месяцы заключения выдержал это, пусть и небольшое, но испытание.

В продуктовые передачи принято вкладывать растворимый кофе в пакетиках и обязательно чай. Одним больше нравится, когда передают чай россыпью в стоили двухсотграммовых пачках — удобно заваривать крепкий чай и варить чифир. Другие предпочитают более цивилизованный вариант, когда различные сорта чая расфасованы в одноразовые пакетики. Одного такого пакетика вполне хватает на две кружки чая, а остывшие фруктовые чаи с удовольствием можно пить как напиток. Собственно говоря, нечто подобное и продается в супермаркетах по ту сторону колючей проволоки.

В передачи часто вкладывают дешевую вермишель быстрого приготовления, судя по этикеткам, малопонятного вьетнамоукраинского происхождения. Готовить её легко и удобно — залил горячей водой, подождал, пока вермишель набухнет, вобрав в себя воду, и жуй себе потихонечку, ворочай челюстями. Тем более, что есть её действительно можно. Особенно в тех случаях, когда ничего лучшего поблизости нет. Правда, после того, как регулярно поешь её какоето время, начинаешь понимать, какая это, в сущности, гадость.

Вне зависимости от того, курит арестант или нет, ему передают блок или два дешевых сигарет, по возможности, с фильтром. В тюрьме сигареты выполняют роль денег. За несколько сигарет с тюремщиком можно договориться погулять в тюремном дворике размером на пару метров больше положенного и несколько дольше обычного. За сигареты можно договориться с сокамерником, чтобы он постирал твои грязные вещи, заплатить ему за какуюто вещь или услугу. Сигаретами можно поделиться с приятелями, но раздавать их налевонаправо не принято — тебя не поймут.

Вышесказанное вовсе не означает, что в камере нет денег. У многих на крайний случай всегда припрятана, как минимум, двадцатка долларов, однако никто, включая наиболее тупых пассажиров с явными признаками болезни Дауна на лице, не станут афишировать это. Если во время обыска найдут деньги, появится, прямо скажем, реальный шанс остаться без почек и провести ближайшие дни в местном карцере. Наличие у заключенных денег, часов, ножниц, одеколона и много чего ещё рассматривается за решеткой как грубейшее нарушение тюремного режима, а любое нарушение влечет за собой наказание. Там, на свободе, среднестатистические граждане планеты Земля вряд ли могут себе представить, что за такие привычные в быту мелочи могут, не задумываясь, покалечить, дабы другим не повадно было.

За решеткой особый мир. В тюремных камерах нет ни плиты, ни микроволновки, ни много ещё чего из того, что мы привыкли видеть дома на кухне. Время от времени заключенные пытаются соорудить некоторое подобие плиты в виде изогнутой спирали, сделанной из разобранного кипятильника. На какоето время сие дитя тюремной фантазии облегчает процесс приготовления пищи до тех пор, пока добровольно не перегорает или принудительно не изымается во время обыска, потому как из электроприборов тюремное начальство нормально воспринимает только кипятильник — вещь незаменимую в тюремном быту. При помощи кипятильника варят всевозможные супы и каши в тюремной шлёмке или тромбоне.

Процедура приготовления горячей пищи не отличается особой сложностью — в вышеназванную тюремную посуду заливается вода, засыпается что кому надо, туда же вставляется кипятильник — и содержимое, предварительно доведенное до кипения, варится нужное время. Процесс несложный и, в некотором смысле, коллективный, учитывая тот факт, что в камере розетка одна, а кушать или чайку попить хочется всем. Вот и торчит из розетки бесчисленное количество оголенных проводов. Арестанты толпятся вокруг них круглые сутки, наступая друг другу на ноги и периодически подпрыгивая от ударов тока. Тюремщики всё видят, всё понимают и попрежнему упрямо запрещают передавать заключенным с воли тройники и удлинители. Арестанты, в свою очередь, упрямо проносят в камеры эти самые тройники и удлинители, добытые нелегальным путем в обход тюремных запретов.

По складу характера тюремщики — весьма любознательные существа. Их хлебом не корми — дай порыться в вонючих тюремных шмотках. Во время бесчисленных обысков (иногда по несколько раз на день) надзиратели проявляют недюжинную изобретательность, стремясь найти и отобрать у заключенных понравившиеся им предметы. Арестанты напрягают фантазию, как бы всё получше да спрятать (такое впечатление, словно из заключенных готовят профессиональных разведчиков для заброски на вражескую территорию). Вот так, в страстях и хлопотах, и протекает тюремная жизнь — одни ищут, другие прячут. Одним словом, все при деле.

Ещё один тюремный прикол можно озаглавить словом «товарка». Заключенному периодически приносят в камеру список вещей и продуктов, среди которых он выбирает то, что хотел бы приобрести. Список сам по себе скучный, без какоголибо намека на разнообразие и оригинальность. Дабы читающий его не сильно раскатывал губы, в правилах Лукьяновской тюрьмы черным по белому сказано: заключенный, имеющий на тюремном счету деньги, имеет право потратить не более пятнадцати гривен в месяц, что на сегодняшний день составляет (в зависимости от колебаний курса) примерно то ли три, то ли четыре американских доллара. Кто установил это идиотское ограничение и для чего — как обычно, никому неизвестно, но тюремщики тщательно его соблюдают.

Вместе с тем, от отмены вышеназванного ограничения выиграли бы и заключенные, и тюремщики, как минимум, по следующим причинам:

— заключенные получили бы возможность питаться значительно лучше, в результате чего они были бы менее озлоблены. Сытый человек менее агрессивен, нежели голодный, а значит, уменьшилось бы количество тюремных конфликтов;

— как я посмотрю, среди заключенных немало обеспеченных людей, которые с удовольствием полностью отказались бы от тюремной баланды. Впрочем, выходцы из малообеспеченных слоев общества также тратили бы не пятнадцать гривен ежемесячно, а, как минимум, в раз пять больше. Следовательно, тюрьма сэкономила бы деньги за счет уменьшения затрат на приготовление тюремного пойла и неплохо заработала бы на объемах продаж как продуктов питания, так и полезных за решеткой вещей.

Однако это всё лирика. Мечты, мечты… Никому нет дела до того, как улучшить арестантскую жизнь, пусть даже и за счет самих арестантов. Тюремщикам глубоко наплевать на увеличение какихто там объемов продаж, на какуюто прибыль… Они и так неплохо зарабатывают. Чем больше дефицита в тюрьме и чем больше у заключенных проблем — тем больше денег крутится в теневом обороте.

Чтото мы заболтались. Самое время сварить рис в тюремном тромбоне. Слышишь, романтик с большой дороги, к тебе обращаюсь! Сделай любезность — притормози возле двери и прикрой спиной сечку, чтобы попкарь не попалил, пока я заточкой лук порежу. Ты её, кстати, под какую газету засунул? Вон под ту, со статьей о различных диетах, гербалайфах и сжигателях жира? Ну и чудят же там, на свободе! Какой только чепухи не понапридумывают в то время, когда всё гениальное просто. Достаточно помочиться на дверь райотдела — и уже через пятнадцать суток десяти — двенадцати килограммов как ни бывало. Дешево и эффективно. Выйдешь на волю раньше меня — не забудь запатентовать как средство для похудения.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.009 сек.)