АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

С чего все началось

Читайте также:
  1. Когда и как началось государство?
  2. Мальчик, с которого все началось
  3. С чего все началось

Линдси, Элоди и Элли я вижу только через час; вероятно, сразу после приезда они поднялись наверх. Да наверняка так и есть, учитывая, что водку они захватили с собой. Я выпиваю три порции рома и сразу хмелею: комната превращается в размытую карусель цвета и звука. Кортни только что прикончила ром, так что я отправляюсь за пивом. Мне приходится контролировать каждый шаг, и, добравшись до бочонка, я на секунду замираю на месте, забыв, зачем пришла.

— Пива?

Мэтт Дорфман наполняет стакан и протягивает мне.

— Пива, — с удовольствием подтверждаю я.

Приятно, что слово получилось так четко; приятно, что я вспомнила, чего хотела.

Я возвращаюсь обратно, замечая реальность лишь краткими вспышками, накромсанной кинолентой: шершавая деревянная стойка перил; Эмма Макэлрой опирается спиной на стену, разинув рот, точно рыба на крючке, возможно, смеясь; огни рождественских гирлянд расплываются и подмигивают. Не знаю, куда я бреду и кого ищу, но внезапно в конце комнаты появляется Линдси, и я понимаю, что оказалась в самой глубине дома, курительном салоне. Мы с Линдси мгновение смотрим друг на друга; я надеюсь, что она улыбнется, но она отводит глаза. Элли рядом с ней наклоняется, что-то шепчет и направляется ко мне.

— Привет, Сэм.

— Спросила разрешения подойти ко мне? — запинаясь, хмыкаю я.

— Прекрати. — Элли закатывает глаза. — Линдси ужасно расстроена тем, что ты наговорила.

— Элоди совсем рехнулась? — киваю я в угол.

Там Элоди трется о Стива Маффина, в то время как он болтает с Лиз Хаммер, как будто Элоди и вовсе не существует. Мне хочется подойти и обнять ее.

Элли медлит, глядя на меня из-под челки.

— Не рехнулась. Ты же знаешь Элоди.

Очевидно, Элли лжет, но я слишком пьяна, чтобы развивать тему.

— Ты сегодня не звонила.

Ну зачем это сорвалось с языка? Я снова чувствую себя изгоем, который пытается прибиться к чужой компании. Минул всего день, а я скучаю по ним, моим единственным настоящим друзьям.

Отпив водки из бутылки, Элли морщится.

— Линдси рвала и метала. Она действительно ужасно расстроена.

— Но мои слова в машине — правда.

— Неважно, правда или нет. — Элли качает головой. — Это же Линдси. Она своя. А мы своих не обижаем, забыла?

Никогда не считала Элли умной, но давно не слышала ничего настолько умного.

— Иди и скажи, что была не права, — настаивает Элли.

— Но я была права.

Язык окончательно заплетается, тяжелый и распухший. Я с трудом им ворочаю. Мне не терпится поделиться с Элли историями о мистере Даймлере, Анне Картулло, мисс Винтерс и Мопсах, но сложно издать даже звук.

— Просто скажи, Сэм.

Элли шарит глазами по гостям. Вдруг она быстро шагает назад и прикрывает рукой отвисшую челюсть.

— О господи! — Она таращится мне за спину; ее губы кривятся в улыбке. — Поверить не могу.

Время словно замирает, пока я оборачиваюсь. Когда-то я читала, что на краю черной дыры время останавливается, и, если окажешься на кромке, застрянешь там навсегда, вечно раздираемая на части, вечно умирающая. Вот что я чувствую в эту секунду. Люди кружатся, бесконечная кромка, народу все больше и больше.

Она стоит в проеме двери. Джулиет Сиха. Джулиет Сиха, которая вчера вышибла себе мозги из родительского пистолета.

Ее волосы стянуты в конский хвост, и я невольно представляю их спутанными и слипшимися от крови; огромная дыра зияет прямо под волосами. Я боюсь ее: призрака в дверях, создания из детских кошмаров, монстра из фильмов ужасов.

В голове всплывает выражение из передачи о смертниках, ожидающих исполнения приговора, которую нам показывали на факультативном курсе этики и морали: «ходячие мертвецы». Когда-то это выражение показалось мне ужасным, но теперь я понимаю его. Джулиет Сиха — ходячий мертвец. Наверное, и я тоже, в некотором роде.

— Нет, — невольно произношу я вслух и отступаю назад.

— Моя нога! — верещит Харлоу Розен.

— Поверить не могу, — где-то вдалеке повторяет Элли; она уже отвернулась от меня и зовет Линдси, перекрикивая музыку: — Линдси, ты видела, кто явился?

Джулиет покачивается в дверях. Она кажется спокойной, однако ее руки сжаты в кулаки.

Я бросаюсь вперед, но все выбирают это мгновение, чтобы плотнее сжать кольцо. Не могу смотреть на это еще раз. Не желаю видеть, что будет дальше. Я с трудом держусь на ногах, и меня все толкают. Я мечусь среди людей, как шарик для пинбола, отчаянно пытаясь выбраться из комнаты. Плевать, что я наступаю на ноги и впечатываю локти в спины. Мне нужно выйти.

Наконец я прорубаюсь сквозь толпу. Джулиет загораживает дверной проем. Она даже не обращает на меня внимания. Замерла неподвижно, как статуя, уставившись мне через плечо. Она смотрит на Линдси. Так ей нужна Линдси! Это ее она ненавидит больше всех! Но легче от этого не становится.

Когда я собираюсь протиснуться в дверь, по телу Джулиет пробегает дрожь. Мы встречаемся глазами. Она кладет руку мне на запястье, холодную как лед, и говорит:

— Погоди.

— Нет, — отшатываюсь я и бегу прочь, спотыкаясь, чуть не задыхаясь от страха.

Бессвязные образы Джулиет продолжают вспыхивать в голове. Облитая пивом Джулиет согнулась пополам и спотыкается с протянутыми руками. Джулиет лежит на холодном полу в луже крови. Мысли путаются, два образа сливаются в один, и я вижу, как она бродит по комнате под общий смех. Ее волосы насквозь пропитаны кровью, кровь стекает на пол.

Я так растеряна, что не замечаю Роба в коридоре, пока не налетаю прямо на него.

— Привет. — Он уже напился; с его губы свисает незажженная сигарета. — Привет, детка.

— Роб… — Я обнимаю его. Мир вращается. — Пойдем отсюда, ладно? Поехали к тебе. Я готова. Останемся вдвоем, только ты и я.

— Не гони лошадей. — Один уголок губ Роба медленно ползет вверх, но другой за ним не поспевает, — Вот покурю и поедем.

Он направляется в глубину дома.

— Нет! — возражаю я; еще немного, и я завизжу.

Покачиваясь, он снова поворачивается ко мне. Пока он не успел опомниться, я выхватываю сигарету и целую его, обхватив голову руками и прижимаясь всем телом. Он не сразу понимает, что происходит, но через секунду начинает лапать меня через платье, крутить языком и постанывать.

Мы шагаем на месте, словно танцуем. Пол выгибается и вертится; Роб случайно прислоняет меня к стене, вышибая дух.

— Прости, детка.

Его взгляд блуждает. Из глубины дома доносится скандирование: «Психа! Психа!»

— Нам нужна комната. Немедленно.

Я беру Роба за руку, и мы продираемся по коридору сквозь встречный поток людей. Всем интересно посмотреть, что происходит.

— Сюда!

Роб со всей силы ломится в первую попавшуюся дверь, ту самую, с наклейками для бампера. Раздается хлопок, мы оба вваливаемся внутрь. Я снова целую Роба и пытаюсь раствориться в близости и жаре его тела, отстраниться от нарастающих взрывов смеха в задней комнате. Притворяюсь простым куском плоти с пустым и мутным разумом, как экран телевизора, полный помех. Пытаюсь съежиться, сжаться в комок внутри собственного тела, как будто, кроме пальцев Роба, ничего не существует.

Когда дверь за нами закрывается, опускается мрак; он не рассеивается, словно в комнате нет окон или они завешены. Темнота кажется почти тяжелой, и внезапно меня пронзает истерический страх, что мы заперты в коробке. Роб уже почти не держится на ногах и крепко обнимает меня, отчего кружится голова. Я испытываю прилив тошноты и толкаю Роба назад, пока мы не налетаем на что-то мягкое: кровать. Он падает на спину, я забираюсь сверху.

— Погоди, — бормочет он.

— Разве ты не этого хотел? — шепчу я.

Даже сейчас я слышу смех и крики «Психа, Психа!», с трудом пробивающиеся сквозь музыку. Я крепче целую Роба, и он вступает в бой с молнией на платье. Ткань трещит, но мне плевать. Я спускаю платье до талии, и Роб приступает к лифчику.

— Ты уверена? — мямлит он заплетающимся языком.

— Просто целуй меня.

«Психа, Психа!» Голоса эхом разносятся по коридору. Я залезаю под флиску Роба, стаскиваю ее через голову и целую его в шею и в вырез воротника рубашки поло. Его кожа отдает потом, солью и сигаретами, но я все равно его целую, пока его руки шарят по моей спине и заднице. Из темноты всплывают образы мистера Даймлера верхом на мне и крапчатого потолка, но я отгоняю их.

Я снимаю с Роба рубашку, так что мы лежим грудь к груди. Кожа издает странные хлюпающие, чмокающие звуки, когда наши животы слипаются и разлипаются. Через какое-то время Роб размыкает объятия. Я продолжаю его целовать, спускаюсь к груди, путаясь губами в волосах. Мне никогда не нравились волосы на груди; надо было раньше об этом вспомнить.

Он затихает. Наверное, в шоке. Я никогда не заходила так далеко. Обычно он брал инициативу в наших ласках. Я всегда боялась сделать что-нибудь неправильно. Так неловко притворяться опытным и искушенным. Он даже ни разу не видел меня совсем голой.

— Роб? — зову я, и он тихо стонет.

У меня дрожат руки; я устала удерживать себя на весу и потому встаю.

— Хочешь, я сниму платье?

Молчание. Мое сердце бешено колотится, и, хотя в комнате холодно, подмышки вспотели.

— Роб? — окликаю я.

Внезапно он громко, гулко всхрапывает, перекатывается набок и продолжает храпеть долгими переливами.

Некоторое время я слушаю. Когда он храпит, я всегда вспоминаю детство: маленькой я сидела на переднем крыльце и наблюдала, как папа нарезает круги верхом на своей шестилетней газонокосилке «Сирз», которая ревела так громко, что я затыкала уши. И все же я не скрывалась в доме. Мне нравились аккуратные зеленые дорожки в кильватере газонокосилки и сотни крошечных травинок, кружащихся в воздухе, подобно балеринам.

Вокруг так темно, что я вечность ищу свой лифчик и дурацкую меховую штуковину, даже опускаюсь на четвереньки. Плевать. Я почти ничего не чувствую, мыслей нет, я только повторяю инструкцию: найти лифчик; напялить платье; оказаться по ту сторону двери.

Затем я выскакиваю в коридор. Музыка играет на нормальной громкости, люди входят и выходят из задней комнаты. Джулиет Сихи нет.

 

Я ловлю пару косых взглядов. Наверное, я ужасно выгляжу, но у меня нет сил об этом беспокоиться. Забавно, впрочем, как хорошо я держусь. Несмотря на туман в голове, я совершенно отчетливо думаю: «Забавно, как хорошо я держусь. Линдси будет гордиться».

— У тебя платье расстегнуто, — хихикает Карли Яблонски.

— Чем вы там занимались? — спрашивает кто-то из-за ее спины.

Но я не обращаю внимания. Просто иду — вернее, плыву, толком не зная куда. Спускаюсь по лестнице, ступаю на угловое крыльцо, где меня оглушает холод, и возвращаюсь в дом, на кухню. Теперь меня влекут темные молчаливые комнаты, мирно лежащие за табличкой «Не входить», полные квадратов лунного света и тихого стрекота старых часов. Минуя столовую и альков, где Тара разбила вазу, я, хрустя ботинками по стеклу, вхожу в гостиную.

Одна стена, почти сплошь состоящая из окон, смотрит на переднюю лужайку. Ночь серебристая и заиндевелая; деревья окутаны ледяным покрывалом, будто отлиты из гипса. Что, если все в этом мире, в котором я застряла, лишь подделка, дешевая имитация настоящего мира? Я опускаюсь на ковер, в самый центр идеально ровного квадрата лунного света, и начинаю плакать. Первый всхлип — почти вопль.

Неизвестно, как долго я сижу — минут пятнадцать, не меньше, потому что успеваю выплакать все глаза. Я перемазалась в соплях и безнадежно испортила меховое болеро потеками туши и краски для лица. В какой-то момент я ощущаю, что не одна в комнате.

И замираю. Углы тонут в тени, но вдоль стены кто-то движется. Клетчатый кроссовок то появляется, то пропадает.

— И долго ты здесь стоишь? — интересуюсь я, в сотый раз вытирая нос рукой.

— Недолго.

Кент говорит очень тихо. Он явно лжет, но мне все равно. Мне даже легче оттого, что я была не одна все это время.

— Ты чем-то расстроена? — Он приближается на пару шагов, и лунный свет заливает его серебром. — В смысле, конечно, ты расстроена, я просто имею в виду, ну, может, я могу что-то сделать, или выслушать, или…

— Кент… — перебиваю я.

Он всегда любил отклоняться от темы, даже в детстве.

— Да? — замирает он.

— Ты… можно мне стакан воды?

— Конечно. Секундочку.

В его голосе звучит облегчение. Кроссовки шелестят по ковру. Через минуту он возвращается со стаканом воды, в котором именно столько кубиков льда, сколько нужно.

Я делаю несколько жадных глотков.

— Извини, что забралась сюда. Несмотря на табличку и все остальное.

— Ерунда. — Кент устроился рядом со мной на ковре, сложив ноги по-турецки. Не так близко, чтобы касаться, но достаточно, чтобы я чувствовала его. — Табличка была больше для других. Ну, опасался, что попортят родительское барахло и все такое. Я никогда раньше не устраивал здесь вечеринки.

— А сегодня зачем устроил? — спрашиваю я просто для поддержания беседы.

Кент хмыкает.

— Хотел, чтобы ты пришла.

От смущения я готова провалиться сквозь землю; жар поднимается от кончиков пальцев ног. Его слова настолько неожиданны, что я лишаюсь дара речи. Он же не кажется смущенным. Просто сидит и смотрит на меня. Так похоже на Кента! Он никогда не понимал, что в подобных вещах нельзя признаваться ни с того ни с сего.

Молчание длится на пару ударов сердца больше, чем нужно. Я хватаюсь за первую подвернувшуюся мысль.

— Наверное, в этой комнате днем море света.

— Как будто висишь внутри солнца, — смеется Кент.

Вновь тишина. Доносится приглушенная музыка, словно издалека. Мне это нравится.

— Слушай. — У меня встает комок в горле даже от попытки это озвучить. — Извини за то, что я сказала. Я, правда… спасибо за поддержку. Мне жаль, что я всегда была…

В последнюю секунду у меня все же не поворачивается язык. «Мне жаль, что я всегда была гадкой. Жаль, что со мной что-то не так». Источник: http://darkromance.ucoz.ru/

— Я говорил серьезно, — тихо отвечает Кент. — Насчет твоих волос.

Он чуть придвигается — всего на долю дюйма, — идо меня внезапно доходит, что я сижу с Кентом Макфуллером посреди залитой лунным светом комнаты.

— Мне пора.

Я поднимаюсь. Ноги подгибаются, и комната накреняется вместе со мной.

— Тише. — Кент тоже встает и подхватывает меня. — Уверена, что справишься?

Тут я осознаю, что не имею понятия, куда мне нужно и кто меня туда отвезет. Мысль об оскале Тары невыносима, а Линдси явно вне игры. Все настолько ужасно, что даже забавно, и я издаю короткий смешок.

— Не хочу домой.

Кент не уточняет почему, и я благодарна ему за это. Он только сует руки в карманы. Контуры его лица очерчены светом, словно он сияет изнутри.

— Ты можешь… — Он сглатывает. — Ты всегда можешь остаться у меня.

Мои брови невольно ползут вверх. Слава богу, в комнате темно. Не представляю, на что похоже мое лицо.

— В смысле, не остаться со мной, — быстро поправляется он. — Разумеется, нет. Я только имею в виду… ну, у нас есть парочка гостевых комнат с заправленным бельем и всем прочим. Чистым бельем, конечно; если бы мы не убирали его после того…

— Хорошо.

— …как на нем кто-то спал, это было бы отвратительно. Вообще-то у нас есть домработница, которая два раза в неделю…

— Кент! Я же сказала, хорошо. То есть я с удовольствием останусь. Если ты не против.

Мгновение он стоит с отвисшей челюстью, будто уверен, что ослышался. Затем вынимает руки из карманов, складывает на груди, опускает, поднимает и снова роняет.

— Ага, конечно нет, не против.

Однако еще минуту он не двигается. Просто смотрит на меня. Жар возвращается, но на этот раз ударяет мне в голову, отчего все кажется туманным и далеким. Веки внезапно тяжелеют.

— Ты устала, — произносит он; его голос снова становится мягким.

— Это был долгий день, — поясняю я.

— Идем.

Он протягивает руку, и я принимаю ее, не раздумывая. Его рука сухая и теплая. Он ведет меня глубже в дом, прочь от музыки, в тень. Я закрываю глаза и вспоминаю, как он брал меня за руку и шептал: «Не слушай их. Идем. Держи голову выше». Как будто это было вчера. Мне не кажется удивительным, что я держусь за руку Кента Макфуллера и следую за ним. Так и должно быть.

Музыка окончательно умолкает. Вокруг поразительно тихо. Наши ноги ступают по коврам почти бесшумно; каждая комната — паутина теней и лунного света. Пахнет полированным деревом, дождем и немного дымом, как будто в доме недавно разводили огонь. «Наверное, здесь уютно в буран», — думаю я.

— Сюда, — говорит Кент и толкает дверь.

Петли скрипят. Он шарит по стене в поисках выключателя.

— Не надо.

— Не надо света? — уточняет он.

— Не надо света.

Очень медленно он проводит меня в комнату. В ней почти совсем темно. Я с трудом различаю его плечи.

— Кровать рядом.

Я позволяю ему повернуть себя. Между нами всего несколько дюймов, и я словно чувствую выражение его лица в темноте, как будто оно вычерчивается в воздухе. Мы продолжаем держаться за руки, но теперь стоим друг напротив друга. Никогда не замечала, какой он высокий: по меньшей мере на четыре дюйма выше меня. От него так и пышет жаром. Я купаюсь в его лучах. Кончики пальцев покалывает.

— Твоя кожа, — еле слышно бормочу я. — Она горячая.

— Как всегда.

В темноте что-то шелестит, и я понимаю: он поднял руку. Я почти вижу, как его пальцы, раскаленные добела, замирают у моего лица. Он роняет руку, и тепло покидает меня вместе с ней.

Самое странное, что когда я нахожусь с Кентом Макфуллером в чернильно-темной комнате, напоминающей могилу, внутри меня вспыхивает крошечная искра, едва заметный огонек в самом низу живота, который прогоняет страх.

— В шкафу есть еще одеяла, — сообщает он; его губы почти касаются моей щеки.

— Спасибо, — отзываюсь я.

Он остается, пока я забираюсь в постель, и натягивает одеяло мне на плечи, словно это в порядке вещей, словно он укладывает меня спать каждый вечер. Типичный Кент Макфуллер.

Глава 5

Понимаете, тогда я еще искала ответы. Еще хотела выяснить почему. Как будто кто-то мог объяснить, как будто мог найтись удовлетворительный ответ.

Только позже я начала размышлять о времени, о том, как оно движется, утекает, вечно катится вперед, секунды сливаются в минуты, минуты в дни, дни в годы, стремясь к единственной цели, — поток, вечно несущийся в одном направлении. И мы бежим и плывем вместе с ним, поспешая что есть сил.

Я имею в виду вот что: возможно, вам некуда торопиться. Возможно, вы проживете еще день. Возможно, еще тысячу дней, или три тысячи, или десять, столько дней, что в них можно купаться, валяться, пропускать сквозь пальцы, как монеты. Столько дней, что можно тратить их впустую.

Но для некоторых из нас завтрашний день не наступит. И на самом деле заранее никогда не знаешь.

Будильник вырывает меня из темноты, как из глубин озера. Я просыпаюсь, задыхаясь. В пятый раз наступает двенадцатое февраля, но сегодня я испытываю облегчение. Я выключаю будильник и лежу в кровати, наблюдая, как молочно-белый свет медленно крадется по стенам, и ожидая, когда уймется сердцебиение. Солнечный лучик бежит по коллажу, подаренному Линдси. Внизу блестящими розовыми буквами написано: «Я буду любить тебя всегда». Сегодня мы с Линдси снова друзья. Сегодня на меня никто не злится. Сегодня я не стану целоваться с мистером Даймлером или рыдать в одиночестве на вечеринке.

Ну, не совсем в одиночестве. Я представляю, как солнце медленно заполняет дом Кента, пузырится, словно шампанское.

Мысленно я составляю список всего, что мне хотелось бы сделать в жизни, как будто все еще возможно. Большинство пунктов совершенно безумные, но мне плевать, я просто составляю список, как если бы следовать ему было ничуть не сложнее, чем списку покупок в продуктовом магазине. Полетать на личном самолете. Съесть свежеиспеченный круассан в парижской булочной. Проскакать на лошади из Коннектикута в Калифорнию, останавливаясь по пути только в лучших гостиничных номерах. Есть пункты попроще: сводить Иззи на Гусиный мыс, который я обнаружила, в первый и единственный раз сбежав из дома. Заказать в закусочной «Лукуллов пир» чизбургер с беконом, молочный коктейль и целую тарелку картошки фри, политой расплавленным сыром, и съесть все без угрызений совести, как я обычно поступаю в день рождения. Побегать под дождем. Слопать яичницу-болтунью, не вылезая из постели.

Когда Иззи пробирается в комнату и запрыгивает на кровать, я уже спокойна.

— Мама говорит, тебе пора в школу.

Она толкает меня головой в плечо.

— Я не пойду в школу.

 

Вот как все начинается. Один из лучших — и худших — дней в моей жизни начинается с этих пяти слов.

 

Я хватаю сестру за живот и щекочу. Она упорно носит старую футболку с Дашей-следопытом, такую маленькую, что большая розовая полоска живота — единственного жирка на теле сестры — торчит наружу. Иззи верещит от смеха и откатывается в сторону.

— Хватит, Сэм. Умоляю, хватит!

Когда мама подходит к двери, Иззи визжит, хохочет и молотит руками и ногами.

— Уже без пятнадцати семь. — Мама стоит в дверном проеме, старательно выровняв носки по облупившейся красной черте, проведенной много лет назад. — Линдси приедет с минуты на минуту.

Иззи отпихивает мои руки и садится с сияющими глазами. Я никогда не замечала, как она похожа на маму. На секунду мне становится грустно. Жаль, что она так мало похожа на меня.

— Сэм щекоталась.

— Сэм сейчас опоздает. И ты тоже.

— Сэм не пойдет в школу. И я тоже.

Сестра надувает грудь, будто готовится к битве. Возможно, с возрастом она станет больше похожа на меня. Возможно, когда время снова тронется с места — даже если оно унесет меня прочь, словно мусор приливом, — ее скулы поднимутся, кости вытянутся, а волосы потемнеют. Мне нравится думать, что так и будет. Мне нравится думать, что когда-нибудь люди будут говорить: «Иззи так похожа на свою сестру Сэм».

«Помните Сэм? Она была хорошенькой», — скажут они. Не знаю, что еще они могут сказать. «Она была доброй. Все любили ее. По ней скучали». А может, и ничего из этого.

Встряхнув головой, я возвращаюсь к мысленному списку. Поцелуй, от которого мне покажется, что голова вот-вот взорвется. Медленный танец посреди пустой комнаты под потрясающую музыку. Купание в океане в полночь без одежды.

Мама трет лоб.

— Иззи, иди завтракать. Все уже наверняка готово.

Сестра перебирается через меня. Я сжимаю складку ее живота. Она в последний раз взвизгивает, спрыгивает с кровати и вылетает за дверь. Единственное, что способно заставить Иззи так быстро бегать, — поджаренный рогалик с корицей и изюмом, намазанный арахисовым маслом. Жаль, я не могу кормить ее рогаликами с корицей и изюмом, намазанными арахисовым маслом, каждый день до конца ее жизни, набить ими весь дом.

Избавившись от Иззи, мама мрачно на меня смотрит.

— Что случилось, Сэм? Ты заболела?

— Не совсем.

В моем списке нет ни единой секунды, проведенной в кабинете врача.

— Тогда в чем дело? Мне казалось, ты обожаешь День Купидона.

— Обожаю. Вернее, обожала. — Я опираюсь на локти. — Вообще-то это довольно глупо, если подумать.

Мать поднимает брови.

Я начинаю болтать, не слишком задумываясь о смысле слов, но после понимаю, что была совершенно права.

— Суть в том, чтобы показать другим, как много у тебя друзей. Но всем и так известно, сколько у тебя друзей. И больше их от этого не становится. И в отношениях со старыми друзьями тоже ничего не меняется.

Уголок маминого рта ползет вверх.

— Тебе повезло, что у тебя хорошие друзья и ты знаешь об этом. Уверена, розы очень важны для многих.

— Ну, просто все это довольно сомнительно.

— Такие речи несвойственны для Саманты Кингстон.

— Может, я меняюсь.

Этого я тоже не думала, пока не произнесла. А вдруг это правда? У меня появляется проблеск надежды. Возможно, в конце концов, и у меня есть шанс. Возможно, я должна измениться.

Мама смотрит на меня, как на кулинарный рецепт, который ей не под силу.

— Что-то случилось, Сэм? Проблемы с друзьями?

Сегодня ее расспросы почти не раздражают. Сегодня они кажутся скорее забавными. Как бы мне хотелось, чтобы главной бедой была ссора с Линдси или глупость, которую ляпнула Элли.

— Не с друзьями. — Надо ее как-то отвлечь. — С… Робом.

— Вы поссорились? — морщит лоб мама.

Я забираюсь в кровать чуть глубже в надежде показаться расстроенной.

— Он… он бросил меня.

В некотором роде так и есть. Не то чтобы он со мной порвал, но, судя по всему, наши отношения были не настолько серьезными, как мне казалось. Разве можно всерьез встречаться с человеком, который тебя совсем не знает?

Срабатывает даже лучше, чем я ожидала. Мама прижимает руку к груди.

— О господи, милая! Что случилось?

— Просто не сошлись характерами.

Теребя краешек одеяла, я вспоминаю о множестве вечеров, проведенных наедине с ним в подвале, надежном укрытии от остального мира, залитом синим светом. По большому счету не такой серьезный срок, чтобы выглядеть расстроенной. У меня дрожит нижняя губа.

— Кажется, я никогда не нравилась ему по-настоящему.

Много лет я не была настолько откровенна с матерью и внезапно ощущаю себя очень уязвимой. Перед глазами вспыхивает сцена, как в пять или шесть лет я стою перед ней совершенно голая, а она внимательно ищет клещей. Я зарываюсь в покрывала и сжимаю руки в кулаки, так что ногти впиваются в ладони.

И тут происходит нечто совершенно невероятное. Мама как ни в чем не бывало переступает через облупившуюся красную черту и подходит к кровати. Я так поражена, что даже не протестую, когда она наклоняется и целует меня в лоб.

— Сочувствую, Сэм. — Она гладит меня по лбу большим пальцем. — Разумеется, ты можешь остаться дома.

Я ожидала встретить большее сопротивление и лишаюсь дара речи.

— Хочешь, я побуду с тобой? — предлагает она.

— Нет, — пытаюсь я улыбнуться. — Я справлюсь. Правда.

Иззи снова подбегает к двери, уже наполовину одетая.

— Я хочу остаться дома с Сэм! — кричит она.

У нее желто-розовый период — не самое удачное сочетание, но довольно сложно объяснить восьмилетке теорию цветовых палитр. Она нацепила горчично-желтое платье поверх розовых колготок. Еще на ней толстые желтые носки, вязанные резинкой. Она выглядит как тропический цветок. Отчасти мне хочется выругать маму за то, что она позволяет Иззи одеваться как попало. Другие дети наверняка смеются на ней.

С другой стороны, Иззи, кажется, все равно. Тоже забавно, если вдуматься: моя восьмилетняя сестра отважнее меня. Возможно, отважнее большинства учеников «Томаса Джефферсона». Изменится ли она? Выбьют ли из нее эту отвагу?

Сестра широко распахивает глаза и складывает руки как бы в молитве.

— Ну пожалуйста!

— Ни в коем случае, Иззи, — раздраженно вздыхает мама. — С тобой все в порядке.

— Я плохо себя чувствую.

Звучит сомнительно, учитывая, что Иззи все это время подпрыгивает и исполняет пируэты, но она никогда не умела врать.

Мама скрещивает руки на груди и делает строгое лицо.

— Ты уже позавтракала?

Иззи кивает.

— По-моему, я отравилась.

Она сгибается пополам, хватается за живот, но тут же выпрямляется и снова начинает скакать. Я невольно хихикаю и говорю:

— Да ладно, мам. Оставь ее дома.

Мама поворачивается ко мне, качая головой.

— Сэм, пожалуйста, не надо ее обнадеживать.

Я вижу, что она колеблется, и замечаю:

— Иззи в третьем классе. Их там ничему толком не учат.

— Нет, учат! — оскорбляется Иззи, но зажимает рот ладонью, поймав мой взгляд.

Моя младшая сестра явно не сильна в дипломатии. Она мотает головой и быстро исправляется:

— В смысле, почти ничему не учат.

— Ты понимаешь, — понижает голос мама, — что она будет приставать к тебе весь день? Разве тебе не хочется побыть одной?

Конечно, она ожидает ответа «да». Много лет в доме звучало: «Сэм просто хочется побыть одной». «Будешь ужинать?» — «Я заберу тарелку к себе в комнату». «Куда ты собралась?» — «Просто хочу побыть одна». «Можно войти?» — «Оставь меня в покое. Не входи ко мне в комнату. Не отвлекай меня, когда я общаюсь по телефону. Не отвлекай, когда слушаю музыку. Одна, одна, одна».

Но после смерти все меняется — наверное, потому, что умирать так одиноко.

— Неважно, — искренне отзываюсь я.

— Делайте, как знаете… — машет рукой мама.

Но еще раньше Иззи бросается через комнату, плюхается на меня животом, обнимает за шею и вопит:

— Будем смотреть телевизор? Приготовим макароны с сыром?

От нее, как обычно, пахнет кокосом; и я вспоминаю, как она была совсем крошкой и мы купали ее в раковине. Она сидела, улыбалась, смеялась и плескалась, словно квадратная фарфоровая раковина размером двенадцать на восемнадцать дюймов — лучшее место на земле, большой-пребольшой океан.

В глазах мамы читается одна фраза: «Сама напросилась».

Я улыбаюсь через плечо Иззи и пожимаю плечами.

Все просто.

В лесу

Поразительно, как сильно меняются люди. Например, в детстве я любила лошадей, «Лукуллов пир», Гусиный мыс и многое другое, но со временем на смену им пришли подруги, эсэмэски, сотовые телефоны, парни и шмотки. Довольно печально, если задуматься. Как будто в людях нет ничего постоянного. Как будто что-то рвется, когда тебе исполняется двенадцать, или тринадцать, или в каком там возрасте превращаешься из ребенка в подростка, после чего становишься совершенно другим человеком. Возможно, даже менее счастливым. Возможно, даже более плохим.

Рассказать, как я обнаружила Гусиный мыс? Однажды, еще до рождения Иззи, родители отказались купить мне маленький лиловый велосипед со звонком и розовой корзинкой в цветочек. Не помню почему. Может, у меня уже был велосипед. В общем, я разозлилась и решила сбежать из дома. Вот два главных правила успешного побега:

1. Направляйся в знакомое место.

2. О нем никому не должно быть известно.

Разумеется, тогда я не ведала об этих правилах и преследовала совсем иную цель: скрыться там, где родители найдут меня, ужасно расстроятся и согласятся купить все, что я пожелаю, включая велосипед (а может, и пони).

На дворе стоял теплый май. Дни становились все длиннее. Однажды утром я собрала свой любимый вещмешок и удрала через заднюю дверь, радуясь собственной сообразительности: мне хватило ума не идти через передний двор, где работал отец. Со мной совершенно точно были: фонарик, свитер, купальник, упаковка шоколадного печенья, моя любимая книга «Матильда» и длинные бусы из фальшивого жемчуга и золота, которые мама одолжила мне на последний Хеллоуин. Я не представляла, какое избрать направление, а потому отправилась куда глаза глядят: по террасе, вниз по лестнице, через задний двор, в лесок, отделявший наш дом от соседнего. Я шагала по лесу, искренне жалея себя и отчасти надеясь, что какой-нибудь богач заметит меня, пожалеет, удочерит и купит мне целый гараж лиловых велосипедов.

Но постепенно мне там вроде бы понравилось, как обычно бывает с детьми. Солнце тонуло в золотистой дымке и подсвечивало листья деревьев. Крошечные птички порхали с ветки на ветку, под ногами упруго прогибался ковер бархатно-зеленого мха. Постройки остались позади. Я глубоко забрела в лес и воображала, что никто и никогда не заходил так далеко. Воображала, что останусь здесь жить, спать на ложе из мха, носить цветы в волосах и дружить с медведями, лисами и единорогами. Я перебралась через ручей и поднялась на высокий холм, почти гору.

На вершине холма лежал огромный валун. Он изгибался вверх и вперед, как пузатый нос корабля, но срезан был ровно. Я мало что помню о том первом путешествии, только как лопала печенье одно за другим и чувствовала себя полноправной хозяйкой леса. Домой я вернулась с разболевшимся животом и была разочарована, что родители мало обо мне беспокоились. Мне казалось, что я пропадала целую вечность, но по часам выходило меньше сорока минут. Тогда я сделала вывод: валун в лесу был особый, время на нем замирало.

В то лето я часто ходила туда, когда нуждалась в убежище, и в следующее лето тоже. Однажды я растянулась на камне и смотрела в розово-лиловое небо, похожее на карнавальную тянучку, и увидела сотни перелетных гусей, выстроившихся идеальным клином. Перышко спланировало с неба прямо на мою ладонь. Я назвала валун Гусиным мысом и много лет хранила перышко в красивой коробочке, засунутой в одну из трещин каменного подбрюшья валуна. Однажды коробочка исчезла. Я решила, что ее сдуло ветром, и не один час рылась в листьях и подлеске, но ничего не нашла и заплакала.

Даже покончив с верховой ездой, я иногда посещала Гусиный мыс, хотя все реже и реже. В шестом классе — после того, как парни на уроке физкультуры дружно оценили мою задницу как «чересчур квадратную». В другой раз — когда Лекса Хилл не пригласила меня на день рождения с ночевкой, хотя мы были напарницами на уроках естествознания и четыре месяца хихикали, обсуждая, какой милашка Джон Липпинкот. Всякий раз, возвращаясь домой, я обнаруживала, что прошло меньше времени, чем я думала. Всякий раз я говорила себе, что Гусиный мыс — особенное место, хоть и понимала наивность этого утверждения.

А потом в один прекрасный день Линдси Эджкомб на кухне Тары Флют приблизилась ко мне и прошептала: «Хочешь кое-что увидеть?» В тот миг моя жизнь изменилась навсегда. Больше я не бывала на Гусином мысе.

Возможно, поэтому я собираюсь отвести туда Иззи, хотя на улице жуткий холод. Хочу посмотреть, изменился ли он или я. Почему-то это кажется важным. Кроме того, это самый легкий пункт моего мысленного списка. Вряд ли частный самолет приземлится у нашего дома. А купание голышом повлечет либо арест, либо пневмонию, либо и то и другое.

Так что это следующий пункт. Наверное, тогда меня и осеняет: суть в том, чтобы делать, что можешь.

 

— Мы точно не заблудились?

Иззи вприпрыжку идет рядом, укутанная в сто одежек, отчего напоминает ужасного снежного человека. Как обычно, она сама выбирала аксессуары и нацепила меховые наушники с черно-розовым пятнистым узором и два разных шарфа.

— Точно.

Хотя поначалу я была уверена, что мы пришли не туда. Все такое маленькое. Ручей — тонкую черную струйку воды, затянутую льдом, — можно просто перешагнуть. Холм за ним плавно поднимается вверх, хотя всегда казался настоящей горой.

Но хуже всего новое строительство. Кто-то купил эту землю, и на ней торчат два дома разной степени готовности. Один — всего лишь каркас, сплошь отбеленное дерево, гвозди и щепки, как будто обломки судна вынесло на берег. Другой почти закончен. Он огромный и голый, как у Элли. Кажется, что он припал на корточки и смотрит на нас. Я не сразу понимаю, в чем дело: на окнах до сих пор нет занавесок.

Разочарование наваливается на плечи. Зря мы здесь. Я вспоминаю очередной полет мысли миссис Харбор, учительницы литературы. Мы изучали список знаменитых цитат и обсуждали их смысл. Она сказала, что «домой возврата нет» (цитата из Томаса Вулфа) не только потому, что меняется место, но и потому, что меняются люди. Поэтому все выглядит другим.

Я хочу предложить вернуться, но Иззи уже перескочила через ручей и несется по склону холма.

— Скорее! — вопит она через плечо.

Когда до вершины остается всего пятьдесят футов, она добавляет:

— Я обгоню тебя!

По крайней мере, Гусиный мыс такой же высокий, как в моей памяти. Иззи забирается на ровную верхушку, и я карабкаюсь за ней. Пальцы в перчатках уже онемели. Поверхность камня покрыта ломкими мерзлыми листьями и инеем. Места хватает улечься свободно, но мы прижимаемся теснее, чтобы не замерзнуть.

— Ну, что скажешь? — спрашиваю я. — Как, по-твоему, хорошее укрытие?

— Лучше не бывает. — Иззи откидывает голову назад и смотрит на меня. — Ты правда думаешь, что время здесь замирает?

— Когда-то мне так казалось. — Я пожимаю плечами и оглядываюсь по сторонам. Ужасно, что теперь отсюда видно дома, а ведь это было такое уединенное, тайное место! — Раньше все было иначе. Гораздо лучше. Например, никаких построек. Казалось, что на много миль — ни души.

— Зато теперь, если приспичит, можно попроситься в туалет.

Она шепелявит: «ефли», «прифпичит», «мофно».

— Да, наверное, — смеюсь я.

Секунду мы сидим в тишине.

— Иззи?

— Да?

— Над тобой когда-нибудь… подшучивают? Из-за того, как ты говоришь?

Я чувствую, что ее тело каменеет под слоями одежды.

— Бывает.

— Тогда почему ты ничего не делаешь? Ты же можешь научиться говорить по-другому.

— Но это моя манера, — тихо, но настойчиво произносит она. — Как иначе ты поймешь, что это говорю я?

Так странно и так похоже на Иззи, что я не в силах придумать ответ и просто обнимаю ее. Мне столько хочется рассказать ей, о чем она понятия не имеет: как родители привезли ее из роддома, крошечный розовый кулек с вечной полуулыбкой, и она засыпала, держась за мой указательный палец; как на Кейп-Коде я катала ее на закорках по пляжу, а она дергала меня за хвостик, направляя в ту или иную сторону; какой мягкой и пушистой была ее голова, когда она только родилась; что во время первого поцелуя обязательно нервничаешь и все очень странно и не так приятно, как ожидаешь, но это нормально; что влюбляться можно лишь в тех, кто готов полюбить тебя. Но прежде чем я успеваю издать хоть звук, она, вереща, ползет прочь на четвереньках.

— Смотри, Сэм!

Подобравшись к самому краю, она вглядывается в трещину в камне. Там что-то застряло. Иззи оборачивается, стоя на коленях, и триумфально поднимает перо — белое с серым краешком, влажное от инея.

В этот миг у меня сжимается сердце, потому что становится ясно: мне никогда не рассказать ей все, что нужно. Я даже не знаю, с чего начать. Я просто беру перо и кладу в карман своей куртки «Норт фейс».

— Так надежнее. — Я ложусь спиной на ледяной камень и смотрю на небо, которое только-только начинает темнеть с приближением бури. — Пора домой, Иззи. Дождь собирается.

— Сейчас пойдем, — отзывается она, умостив голову на моем плече.

— Тебе тепло?

— Ага.

Не так уж и холодно, поскольку мы прижимаемся друг к другу, и я расстегиваю ворот куртки. Иззи опирается на локоть, вытягивает золотую птичку на цепочке и спрашивает:

— Почему бабушка ничего мне не оставила?

Знакомая песня.

— Тебя еще на свете не было, дурочка.

Сестра упорно тянет птичку.

— Такая красивая.

— Она моя.

— Бабушка была хорошей?

Это я тоже слышала не раз.

— Да, хорошей.

Вообще-то я толком ее не помню. Она умерла, когда мне было семь. Только помню, как она расчесывала мне волосы и постоянно напевала песенки из мюзиклов, чем бы ни занималась. Еще она пекла огромные шоколадно-апельсиновые кексы и всегда давала мне самый большой.

— Она бы понравилась тебе, — добавляю я.

— Было бы здорово, если бы никто не умирал, — шумно выдыхает Иззи.

В горле першит, но мне удается улыбнуться. Два желания пронзают меня одновременно, и оба острее бритвы: «Хочу видеть, как ты растешь» и «Никогда не меняйся». Я кладу руку на голову сестре.

— Тогда в мире не осталось бы места.

— Я бы перебралась в океан, — спокойно парирует Иззи.

— Летом я проводила здесь целые дни. Лежала и смотрела в небо.

Она переворачивается на спину и тоже устремляет взгляд вверх.

— Спорим, вид с тех пор не изменился?

Все оказывается так просто, что меня разбирает смех. Разумеется, она права.

— Точно. Ничуть не изменился.

Наверное, это секрет. Если когда-нибудь пожелаете вернуться в прошлое, просто поднимите глаза.

Лучик света

Дома я проверяю телефон: три новые эсэмэски. Линдси, Элоди и Элли написали одно и то же: «С Днем Купидона! Я <3 тебя». Наверное, послали их вместе. Иногда мы набираем и отправляем одинаковые эсэмэски в одно и то же время. Дурацкая привычка, и все же я улыбаюсь. Но никому не отвечаю. Утром в эсэмэске я просила Линдси ехать в школу без меня; хотя мы сегодня не ссорились, мне было не по себе, когда в конце я набирала наше привычное «чмоки». Где-то — в другом времени, другом месте или другой жизни — я до сих пор зла на нее, а она — на меня.

Поразительно, как легко все меняется, как легко отправиться в путь по привычной дороге и оказаться в совершенно неожиданном месте. Всего один ложный шаг, одна заминка, одна окольная тропа — и встретишь новых друзей или испортишь репутацию, найдешь нового парня или порвешь со старым. Раньше я никогда об этом не задумывалась, была не в состоянии понять. У меня возникает странное чувство, что все эти возможности существуют одновременно, словно каждый миг мы проживаем тысячу других, самых разных, наложенных друг на друга мгновений.

Возможно, мы с Линдси лучшие подруги и ненавидим друг друга. Возможно, лишь один урок математики отделяет меня от того, чтобы стать шлюхой, как Анна Картулло. Возможно, глубоко внутри я такая же, как она. Возможно, все мы лишь в паре минут от того, чтобы обедать в одиночку в туалете. Способны ли мы постичь истину или обречены лишь натыкаться друг на друга, опустив головы и надеясь избежать столкновения? Я вспоминаю о Линдси в туалете «Розалитас». Сколько людей сжимают секреты, словно кулаки, прячут за спазмами в желудке? Не исключено, что все.

Четвертая эсэмэска от Роба: «Заболела?» Я стираю ее и выключаю телефон.

Остаток дня мы с Иззи смотрим старые диски, в основном наши любимые мультфильмы студий «Дисней» и «Пиксар», такие как «Русалочка» и «В поисках Немо». Жарим попкорн с двойной порцией масла и соусом табаско по рецепту отца и прячемся в каморке, выключив свет. Тем временем на улице смеркается, деревья мечутся на ветру. Когда мама приходит домой, мы умоляем устроить Пятницу «Хламиссимо». Раньше по пятницам мы посещали один и тот же итальянский ресторан, прозванный «Хламиссимо» за клеенчатые скатерти в красно-белую клетку, аккордеониста и пластмассовые розы на столах. Мама обещает подумать, а это значит, что она согласна.

Сто лет я не бывала дома вечером в пятницу. Когда папа возвращается с работы и видит нас с Иззи, валяющихся на диване, то, пошатнувшись, хватается за грудь, как будто у него сердечный приступ.

— У меня галлюцинация? — Он опускает портфель. — Неужели? Саманта Кингстон? Дома? В пятницу?

— Ну не знаю, — закатываю я глаза. — Перебрал кислоты в шестидесятые? Может, я просто флешбэк? [7]

— В тысяча девятьсот шестидесятом мне было всего два года. Увы, я опоздал на вечеринку. — Он наклоняется и целует меня в голову; я по привычке отстраняюсь. — Между прочим, я даже не спрашиваю, откуда ты знаешь о кислотных флешбэках.

— Что такое «кислотный флешбэк»? — интересуется Иззи.

— Ничего, — одновременно отвечаем мы, и отец улыбается.

В конце концов мы отправляемся в «Хламиссимо» (официальное название «Итальянская домашняя кухня Луиджи»), который давным-давно перестал быть «Хламиссимо» (или «Луиджи»). Пять лет назад в его стены переехал суши-ресторан. Настенные плитки, имитирующие стиль ар-деко, и стеклянные фонарики сменились гладкими железными столами и длинной дубовой стойкой. Какая разница? Для меня он навсегда останется «Хламиссимо».

Внутри толпа народу, но нам достаются лучшие места у окон, рядом с большими аквариумами с экзотическими рыбами. Как обычно, папа глупо шутит о своей любви к рыбным ресторанам, а мама умоляет его заниматься архитектурой и оставить юмор профессионалам. За ужином мама особенно добра ко мне, поскольку считает, что я переживаю разрыв с Робом, так что мы с Иззи заказываем половину меню и наедаемся соевых бобов, пельменей с креветками, темпуры и салата из водорослей еще до того, как приносят основные блюда. Папа выпивает два пива, хмелеет и развлекает нас историями о полоумных клиентах, мама без конца напоминает мне, что я могу заказывать абсолютно все, а Иззи накрывает голову салфеткой и притворяется паломником, который впервые в жизни пробует роллы «Калифорния».

До сих пор день получается хороший — один из лучших. Почти идеальный, хотя ничего особенного не происходит. Наверное, у меня было множество подобных дней, но почему-то их никогда не запоминаешь. Теперь мне кажется, что это неправильно. В доме Элли я лежала в темноте и гадала, выпадет ли мне хотя бы один день, который захочется повторить. Пожалуй, этот — достойный кандидат. Я воображаю, как буду проживать его раз за разом, вновь и вновь, пока время не закончится и Вселенная не прекратит существование.

Перед тем как приносят десерт, в ресторан заваливается большая компания девятиклассниц и десятиклассниц, которых я встречала в «Джефферсон». На нескольких до сих пор спортивные куртки команды юниоров по плаванию. Наверное, возвращаются с вечерних соревнований. Они кажутся столь юными с волосами, стянутыми в хвостики, без капли косметики — совсем не как на наших вечеринках, когда создается впечатление, что они полтора часа крутились у стойки с пробниками «МАК». Одна-две замечают мой взгляд и опускают глаза.

— Мороженое из зеленого чая и фасоли.

Официантка ставит перед нами большую миску и кладет четыре ложки. Иззи набрасывается на мороженое. Папа стонет и хватается за живот.

— Не представляю, как в тебя еще лезет.

— Растущий организм, — поясняет Иззи; она открывает рот, демонстрируя растаявшее мороженое на языке.

— Иззи, фу! — фыркаю я, беря ложку и пробуя мороженое из зеленого чая.

— Сиха! Эй! Сиха!

Я вихрем оборачиваюсь. Одна из пловчих привстала со стула и машет рукой. Я оглядываю ресторан в поисках Джулиет, но у двери стоит только одна девушка. Тоненькая, бледная, с очень светлыми волосами. Она поводит плечами, стряхивая капли дождя с куртки. Я не сразу узнаю ее, только когда она вертится по сторонам в поисках друзей. Купидон с урока математики — ангел, принесший мне розы.

Увидев подруг, она на мгновение поднимает руку и шевелит пальцами. Когда она ввинчивается в толпу и проходит мимо нашего столика, мне бросается в глаза ее ядовито-голубая с оранжевым спортивная куртка. Зал словно замирает, остаются только четыре буквы, горящие, как неоновые огни.

СИХА.

Младшая сестра Джулиет.

— Земля вызывает Сэмми. — Иззи тыкает в меня черенком ложки. — Твое мороженое тает.

— Больше не хочется.

Отложив ложку, я отодвигаюсь от стола.

— Куда ты? — спрашивает мама, опуская ладонь мне на запястье, но я почти не чувствую ее.

— Пять минут.

Направляясь к столу пловчих, я не свожу глаз с бледной девушки и ее личика в форме сердечка. Поверить не могу, что раньше не уловила сходства. У них одинаковые широко расставленные голубые глаза, полупрозрачная кожа и бесцветные губы. С другой стороны, до недавнего времени я толком не разглядывала Джулиет, хотя видела ее тысячу раз.

Пловчихи получили меню, смеются и подталкивают друг друга. Я отчетливо слышу, как одна из них произносит имя Роба — наверное, говорит, какой он милашка в своей футболке для лакросса (кому и знать, как не мне; я сама это твердила). Мне никогда еще не было настолько все равно. До пловчих остается четыре фута, когда меня замечают, и столик затихает. Девушка, болтавшая о Робе, становится одного цвета с меню в ее руках.

Младшая Сиха зажата в дальнем конце стола. Я устремляюсь прямо к ней.

— Привет. — Теперь я не вполне понимаю, зачем подошла; самое забавное, что я нервничаю. — Как тебя зовут?

— Ммм… я что-то сделала?

Ее голос дрожит. Остальные девушки молчат, уставившись на меня с таким видом, словно я в любую секунду могу наброситься и откусить голову или чего похуже.

— Нет-нет. Просто… — Я слегка улыбаюсь; меня пугает ее сходство с Джулиет. — У тебя есть старшая сестра, верно?

Ее губы сжимаются в линию, глаза затуманиваются, как будто она ставит блок. Я не виню ее. Наверное, она опасается, что я решила посмеяться над ее старшей сестрой-чудачкой. Должно быть, ей не привыкать.

Но она вздергивает подбородок и смотрит мне в глаза. Чем-то напоминает Иззи. «Сэм не пойдет в школу, и я тоже».

— Да. Джулиет Сиха.

Она терпеливо ждет, когда я начну хихикать, и излучает такую уверенность, что я опускаю глаза.

— Ясно. Я, гм, знакома с Джулиет.

— Неужели? — поднимает она брови.

— Ну, в некотором роде.

Теперь на меня смотрят все девушки. Должно быть, им нелегко удерживать рты закрытыми.

— Она… мы вместе делаем лабораторные.

Я ничем не рискую. Естествознание — обязательный предмет, и напарников назначает учитель.

Лицо сестры Джулиет немного расслабляется.

— Джулиет отлично разбирается в биологии. В смысле, она вообще хорошо учится. — Она позволяет себе улыбнуться. — Я Мэриан.

— Привет.

Имя ей подходит, в нем есть что-то чистое. У меня вспотели ладони. Я вытираю их об джинсы.

— Меня зовут Сэм.

— Я знаю, кто ты, — робко произносит Мэриан, опустив глаза.

Тут меня хватают за талию. Иззи подобралась со спины и уткнулась подбородком в бок.

— Мороженое почти закончилось, — сообщает она. — Ты точно больше не будешь?

— Как твое имя? — обращается Мэриан к Иззи.

— Элизабет, — гордо отвечает моя сестра, но тут же немного грустнеет. — Правда, все зовут меня Иззи.

— Когда я была маленькой, все звали меня Мэри. — Мэриан корчит гримасу, — Но теперь — только Мэриан.

— В общем-то, я не против Иззи, — задумчиво тянет сестра, жуя губу, как будто только сейчас это решила.

Мэриан смотрит на меня.

— Значит, у тебя тоже есть младшая сестра?

Но я больше не могу на нее смотреть. Не могу думать о том, что скоро произойдет. Мне известно: тишина в доме, выстрел.

А дальше… что? Она первая спустится по лестнице? Вид сестры в луже крови навсегда затмит воспоминания, которые она собирала годами?

Пытаясь сообразить, какие воспоминания остались — останутся — у Иззи обо мне, я впадаю в панику.

— Иди, Иззи. Не мешай девочкам ужинать.

Мой голос дрожит, но вряд ли кто-то это замечает. Я глажу сестру по голове, и она бежит обратно к родителям.

Пловчихи немного успокаиваются. За столом расцветают улыбки. Все поглядывают на меня с благоговением, как будто не могут поверить в подобную доброту, как будто я вручила им подарок. Отвратительно. Они должны ненавидеть меня. Если бы им было известно, какой я человек, они непременно бы меня возненавидели.

В этот момент я вдруг думаю о Кенте. Он тоже возненавидел бы меня, если бы все знал. Почему-то мне становится грустно.

— Передай Джулиет, пусть не делает этого, — слетает с моего языка.

Неужели я это сказала?

Мэриан морщит лоб.

— Не делает чего?

— Задания по естествознанию, — поспешно выкручиваюсь я. — Она поймет, о чем речь.

— Ладно.

Мэриан широко улыбается. Я разворачиваюсь, но она кричит мне в спину:

— Сэм!

Я оглядываюсь, и она прижимает руку ко рту и хихикает, словно не может поверить, что набралась храбрости обратиться ко мне по имени.

— Завтра скажу, — добавляет она. — Сегодня Джулиет собирается на вечеринку.

Звучит как «Джулиет доверили честь произнести прощальную речь на выпускном». Так и вижу: мама, папа и сестра Сихи сидят внизу, Джулиет, как обычно, заперлась в спальне и врубила музыку. И вдруг — чудо из чудес — она спускается по лестнице, волосы стянуты в хвост, уверенная, невозмутимая, и объявляет, что отправляется на вечеринку. Как же они счастливы, как гордятся! Их одинокая маленькая девочка исправилась в самом конце выпускного класса.

Она идет на вечеринку Кента, чтобы найти Линдси… и меня. Чтобы ее толкали, ставили подножки и обливали пивом.

Суши подступают к горлу. Если бы они представляли…

— Но завтра я точно скажу ей.

Мэриан снова улыбается, будто лучик света пронзает мрак.

 

По дороге домой я пытаюсь забыть Мэриан Сиху. Когда папа желает мне спокойной ночи — он всегда готов вырубиться после порции пива, а сегодня ему досталось (зевок!) целых две, — я пытаюсь забыть Мэриан Сиху. Когда через полчаса приходит Иззи в потрепанной пижаме с Дашей-следопытом, пахнущая после душа чистотой, и слюняво целует меня в щеку, я пытаюсь забыть Мэриан Сиху. Еще через час, когда мама заглядывает в спальню со словами: «Я горжусь тобой, Сэм», я все еще думаю о ней.

Мама ложится спать. Тишина наполняет дом. Где-то в глубине темноты тикают часы. Я закрываю глаза и вижу, как Джулиет Сиха размеренно приближается ко мне. Ее каблуки стучат по деревянному полу, из глаз хлещет кровь…

С колотящимся сердцем я сажусь на кровати. Затем встаю и в темноте нашариваю куртку «Норт фейс».

Утром я дала себе клятву: ничто на свете не заставит меня заглянуть на вечеринку Кента — и все же спускаюсь на цыпочках по лестнице, ощупью иду по черным коридорам, беру мамины ключи с полочки в прихожей. Сегодня мама была на удивление великодушна, но меньше всего мне хочется встревать в долгий спор о том, с чего я взяла, что могу прогуливать школу, а после веселиться на вечеринке.

Я пытаюсь убедить себя, что Джулиет Сиха не моя проблема, но не могу отделаться от мысли, как ужасно было бы, если бы этот день и для нее повторялся бесконечно. Уверена, что никто на свете, даже Джулиет Сиха, не заслуживает смерти в такой день.

Петли задней и передней двери скрипят так громко, что вполне способны послужить сигнализацией (иногда я подозреваю, что родители устроили это намеренно). На кухне я осторожно наливаю немного оливкового масла на бумажное полотенце и смазываю петли задней двери. Этому трюку меня научила Линдси. Она постоянно изобретает новые, все более хитроумные способы выбираться из дома, хотя комендантского часа для нее нет и всем плевать, когда она уходит и приходит. Наверное, ей этого не хватает. Наверное, поэтому она всегда так внимательна к деталям — ей нравится притворяться, что предосторожности необходимы.

Дверь почти бесшумно отворяется на петлях, приправленных в итальянском стиле, и я выбираюсь на улицу.

 

Мне толком неясно, зачем я направляюсь к Кенту и что буду делать, оказавшись на месте, и потому я еду не прямо, а кружу по разным улицам и тупикам. Большинство домов стоят в глубине; освещенные окна напоминают висящие во мраке фонари. Поразительно, насколько ночью все кажется иным — почти до неузнаваемости, особенно в темноте. Неповоротливые громады домов сидят на лужайках, задумчивые и живые. Днем Риджвью выглядит совсем по-другому; все вычищено, отполировано и аккуратно подстрижено, во всем соблюдается заведенный порядок: отцы с кофейными кружками направляются к машинам, вскоре за ними следуют матери, одетые в спортивную форму для занятий пилатесом. Маленькие девочки, наряженные в платьица «Бэ-би гэп», автомобильные кресла, внедорожники «лексус», кофе «Старбакс» и нормальность. Интересно, какой Риджвью — настоящий.

На дороге практически нет машин. Я ползу со скоростью пятнадцать миль в час. Я что-то ищу, только понятия не имею, что именно. За окном мелькает улица Элоди. Я еду дальше. Под каждым фонарем — аккуратная воронка света, которая на мгновение озаряет салон машины и снова оставляет меня в темноте.

Фары подсвечивают покосившийся зеленый знак в пятидесяти футах впереди: Сиренити-плейс. Тут я вспоминаю, как в девятом классе сидела на кухне Элли, пока ее мама трещала по телефону, разгуливая по террасе босиком в штанах для йоги.

— Закидывается ежедневной дозой сплетен. — Элли закатила глаза. — Минди Сакс лучше, чем «Ю-эс уикли».

Линдси заметила, как иронично, что миссис Сакс живет на Сиренити-плейс — «будто вокруг нее царит тишь да гладь», — и я впервые в жизни по-настоящему поняла значение слова «иронично» [8].

В последнюю секунду я выкручиваю руль, торможу и сворачиваю на Сиренити-плейс. Это короткая улица, на ней не больше пары десятков домов. Как и многие улицы Риджвью, она заканчивается тупиком. У меня подскакивает сердце, когда я вижу серебристый «сааб», аккуратно припаркованный на одной из подъездных дорожек. На номере написано: «МОМ OF-4». Машина миссис Сакс. Должно быть, я близко.

Следующий дом — номер пятьдесят девять. Он украшен жестяным почтовым ящиком в виде петуха, торчащим из клумбы, которая в это время года — не более чем длинная полоса черной грязи. На крыле петуха написано «СИХА» такими маленькими буквами, что приходится вглядываться.

Не могу объяснить, но я почти уверена, что все равно узнала бы дом. В нем нет ничего неправильного, он ничем не отличается от других — не самый крупный, не самый маленький, вполне ухоженный, белая краска, темные ставни, единственное освещенное окно внизу. Но из-за чего-то неуловимого дом кажется слишком большим для самого себя, словно нечто пытается вырваться изнутри, словно стены вот-вот лопнут по швам. Это отчаявшийся дом, понимаете?

Я сворачиваю на подъездную дорожку. Мне нечего здесь делать, я это понимаю, но ничего не могу изменить. Словно некая сила тащит меня. Дождь льет стеной; я хватаю с заднего сиденья старый свитер — наверное, сестрин — и прикрываю им голову, пока бегу от машины к переднему крыльцу. Дыхание вырывается изо рта клубами пара. Не давая себе времени опомниться, я звоню в дверь.

К двери долго никто не подходит, и я переминаюсь с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть. Наконец раздается шорох и скрип петель. Дверь распахивается. Передо мной стоит и озадаченно моргает женщина — мать Джулиет.

На ней купальный халат, который она придерживает рукой. Она такая же худая, как Джулиет, у нее такие же ясные голубые глаза и бледная кожа, как у ее дочерей. Она похожа на струйку дыма, извивающуюся во мраке.

— Чем могу помочь? — очень тихо спрашивает она.

Я несколько растеряна. Почему-то я ожидала, что к двери подойдет Мэриан.

— Меня зовут Сэм… Саманта Кингстон. Я ищу Джулиет. — Поскольку в первый раз это сработало, я добавляю: — Мы вместе делаем лабораторные.

Тут какой-то мужчина — видимо, отец Джулиет — рявкает из дома:

— Кто там?

Громкий, отрывистый голос настолько отличается от голоса миссис Сихи, что я машинально отшатываюсь.

Миссис Сиха подскакивает и быстро оборачивается, невольно распахнув дверь еще на пару дюймов. В прихожей темно. Болотистые сине-зеленые тени танцуют на стене — отблески телевизора в невидимой мне комнате.

— Никто, — поспешно отвечает она в темноту. — Это к Джулиет.

— К Джулиет? Кто-то пришел к Джулиет?

Настоящий цепной пес. «Гав, гав, гав, гав!» Я борюсь с дурацким нервным смехом.

— Я разберусь. — Миссис Сиха снова поворачивается ко мне. — Джулиет сейчас нет дома. Могу я чем-нибудь помочь?

Дверь закрывается, как будто женщина опирается на нее в поисках поддержки. Ее глаза, в отличие от губ, не улыбаются.

— Ммм, я пропустила сегодня школу. У нас такое большое задание…

Я беспомощно умолкаю, жалея, что пришла. Несмотря на «Норт фейс», я дрожу как сумасшедшая. Да и выгляжу как сумасшедшая — переминаюсь с ноги на ногу, держа над головой свитер вместо зонта.

Наконец миссис Сиха замечает, что я стою под дождем.

— Не хотите зайти?

Она отступает обратно в прихожую. Я следую за ней.

Открытая дверь по левую руку ведет прямо в комнату: вот где телевизор. Краем глаза я различаю кресло и силуэт мужчины: краешек огромной челюсти, подсвеченный голубым мерцанием экрана. Кажется, Линдси как-то обмолвилась, что отец Джулиет — алкоголик. Я смутно вспоминаю аналогичные слухи и еще что-то — про несчастный случай, полупаралич, таблетки или что-то в этом роде. Надо было быть внимательнее.

Уловив мой взгляд, миссис Сиха быстро подходит к двери и закрывает ее. Становится очень темно, я почти ничего не вижу и осознаю, что до сих пор не согрелась. Если в доме и тепло, я этого не чувствую. Из комнаты с телевизором доносятся вопли в стиле фильмов ужасов и размеренный синкопированный ритм пулеметного огня.

Теперь я определенно жалею, что пришла. На мгновение у меня возникает дикая фантазия, что Джулиет происходит из семьи сумасшедших маньяков и миссис Сиха вот-вот устроит мне «Молчание ягнят». Если верить Линдси, вся их семейка чокнутая. Темнота сгущается, душит, и я чуть не вскрикиваю от благодарности, когда миссис Сиха щелкает выключателем и в прихожей становится светло и нормально. Никаких мертвых тел по углам. На пристенном столике — композиция из сухих цветов и кружева рядом с семейной фотографией в рамке. Вот бы посмотреть на нее поближе.

— Это действительно важное задание? — шепчет миссис Сиха и бросает нервный взгляд в сторону комнаты с телевизором.

Неужели она считает свою речь слишком громкой?

— Просто… в понедельник презентация макета, и я обещала кое-что забрать. — Я пытаюсь говорить тихо, но она все равно морщится. — Кажется, Джулиет собиралась быть дома сегодня вечером.

— Джулиет на вечеринке. — Она словно пробует языком непривычное слово и повторяет: — На вечеринке. Может, она оставила нужные вещи в комнате?

— Я могу проверить. — Мне хочется взглянуть на ее комнату; кажется, я приехала именно за этим. — Наверное, бросила на кровати или где-нибудь рядом.

Я стараюсь держаться небрежно, как будто мы с Джулиет в прекрасных отношениях — как будто я вправе лезть к ней в комнату в половине одиннадцатого вечера.

Миссис Сиха медлит.

— Я лучше позвоню ей на сотовый. Джулиет никого к себе не пускает, — извиняющимся тоном поясняет она.

— Не надо, — быстро возражаю я. (Джулиет наверняка велит матери вызвать копов.) — Это не так уж и важно. Завтра заберу.

— Нет-нет, позвоню. Секундочку.

Мама Джулиет скрывается за дверью кухни. Поразительно, как быстро и бесшумно она двигается, словно дикий зверь мелькает в тени.

Может, выскочить, пока она на кухне? Вернуться домой, забраться в кровать, посмотреть старые фильмы на компьютере. Или сварить кофе и просидеть за ним всю ночь. Если не ложиться спать, завтрашний день рано или поздно наступит. Я лениво гадаю, сколько продержусь без сна, прежде чем слечу с катушек и рвану по улице в одном белье, стряхивая с себя лиловых пауков.

Вместо побега я просто стою и жду. Делать особенно нечего, так что я наклоняюсь над столиком и изучаю фотографию. На мгновение меня охватывает замешательство: это снимок незнакомой женщины лет двадцати пяти — тридцати, обнимающей хорошенького мальчика во фланелевой рубашке. Цвета насыщенные, сочные; пара выглядит великолепно: сплошь сверкающие белозубые улыбки и блестящие каштановые волосы. Затем я замечаю название фирмы в правом нижнем углу и понимаю, что это не настоящее семейное фото, а стандартная картинка, которая продавалась вместе с рамкой. Солнечная, радостная реклама солнечных, радостных мгновений, которые вы можете запечатлеть в «рамке пять на семь дюймов из чистого серебра с украшением в виде бабочки». Никто не потрудился поставить снимок.

Или же у семьи Сиха не так много солнечных, радостных воспоминаний.

Коря себя за любопытство, я быстро отстраняюсь. Хотя этого всего лишь изображение двух фотомоделей, мне странным образом кажется, что я подсмотрела нечто слишком личное, как будто случайно заметила волоски в зоне бикини или носу.

Миссис Сиха еще не вернулась, и я иду в гостиную по правую руку. Там довольно темно; кругом пледы, кружево и сухие цветы. Можно подумать, обстановку не меняли с пятидесятых. У окна горит единственный тусклый огонек. В черном стекле отражается миниатюрная копия комнаты.

И лицо.

Вопящее лицо, прижатое к окну.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.093 сек.)