АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Старикам тут самое место, особенно таким, как Кроули

Читайте также:
  1. II. Национальные особенности менеджмента.
  2. II. Особенности продажи отдельных видов недвижимого имущества
  3. III. Общие и специфические особенности детей с отклонениями в развитии.
  4. V. Особенности оказания отдельных видов услуг(выполнения работ)
  5. V2: Женская половая система. Особенности женской половой системы новорожденной. Промежность.
  6. V2: Мужская половая система. Особенности мужской половой системы новорожденного.
  7. Автоплиплойды, особенности мейозаи хаактер наследования,Автополиплойды и т.д.
  8. Аграрный рынок. Особенности аграрного рынка.
  9. Актуальность и методология обеспечения безопасности жизнедеятельности. Характерные особенности современного производства, зоны формирования опасных и вредных факторов.
  10. Акции, их виды и особенности, курс акции.
  11. Анализ особенностей графических презентаций отдельных членов семьи.
  12. Анатомические и физиологические особенности вегетативной нервной системы

Несмотря на случившееся во время катастрофического двойного свидания, мы с Лекси остались друзьями.

— Ты мне слишком дорог, Энси, поэтому я, конечно, сержусь на тебя, но не очень сильно, — заявила она. Я видел, что вовсе не сердится.

Мы похитили ее деда в первую субботу рождественских каникул. Как обычно, Старикашка Кроули не имел даже отдаленного понятия о том, что его ожидает.

— Не хочу! — вопил он, когда я пытался завязать ему глаза. — Полицию позову! Вот сейчас как проткну обоих палкой! — Его ругань была частью ритуала.

К тому времени, когда мы засунули его в «линкольн», он перестал орать и возмущаться, что его похищают, и перешел к критике нашего с ним обращения.

— Заморозить меня хотите! Где мое зимнее пальто?

— Сегодня тепло.

— Я только что поел. Если меня cтошнит, я буду очень недоволен!

— А вы когда-нибудь бываете довольны? — парировал я.

— Будешь ехидничать — останешься без чека!

Не останусь. Ехидство входит в мои служебные обязанности. Тоже часть ритуала.

— Нынешнее приключение особенное, дедушка, — заверила Лекси.

— Ты всегда так говоришь, — проворчал Кроули.

Сегодня Старикана ждал зип-лайн — трос с роликом, поднятый на пятьдесят футов над землей. Кроули предстояло пролететь сквозь древесные кроны Проспект-парка — самого большого парка в Бруклине. Лекси подрядила студентов, будущих инженеров, соорудить зип-лайн в качестве общекурсового проекта, за который они получили учебные кредиты. Здесь были две платформы, снабженные подъемниками с канатами и блоками — ведь ожидать, что Старикашка Кроули полезет по лестнице с перекладинами, не стоило. При полете по тросу с одного дерева на другое скорость развивалась чуть ли не до сорока миль в час.

Неплохой повод отвлечься от «Гуннаргейта» (я решил, что раз Гуннару позволено выдумывать несуществующие цитаты, то я тоже имею право изобретать новые политические термины). И все же происшедшее камнем давило на душу.

Пока шофер вез нас в Проспект-парк, я все выложил Лекси.

— А я знала! — объявила она. — Со всей их семейкой что-то неладно. Все стало ясно, когда эта, как-ее-там, сбежала в тот вечер, даже не попрощавшись!

— Ты дулась в туалете, — напомнил я. — Она не могла с тобой попрощаться. И потом, если ты думаешь, что я с ней расстанусь, то ошибаешься. Проблема не в Кирстен, а в ее братце.

У меня было достаточно времени, чтобы поразмыслить над поведением Гуннара, и я пришел к выводу, что тут не все так просто. Он не симулировал в традиционном понимании этого слова. Ипохондрию от фейка отделяет лишь тоненькая линия, и Гуннар несся по этой линии, как по зип-лайну, намного быстрее сорока миль в час.

— Сдается мне, — сказала Лекси, — что здоровье удручает его больше, чем болезнь.

— Вот именно! Такое впечатление, что ему до смерти хочется болеть этой самой пульмонарной моноксической. — И тут я задал ей вопрос, над которым уже несколько дней ломал голову: — Но с чего бы это кому-то хотеть себе смертельную болезнь?

Munchausen, — проронила Лекси.

Меня так и подмывало сказать «gesundheit»[12], но я решил, что для острот не время.

— Что ты имеешь в виду? Звучит неважнецки.

— Да, может статься, дело и правда неважнецкое. Видишь ли, существует такое психическое расстройство: человек лжет, что болен, чтобы привлечь к себе внимание. Некоторые даже заражают себя чем-нибудь, лишь бы получить повод наведаться к врачу. А есть и такие, что провоцируют болезнь у собственных детей.

— И все ради чьего-то внимания?

— Ну-у, — протянула Лекси, — вопрос, вообще-то, сложный...

— Не расходуй зря воздух, — пробубнил ее дедушка, слушавший наш разговор с повязкой на глазах. — Этот тупица все равно не поймет, сколько ни толкуй.

Я думал о Гуннаре. Он жаждет внимания? Да у него и так внимания было хоть лопатой греби! Он был популярен, девочки его обожали, его знала каждая собака. Ему не надо было объявлять голодовку, чтобы быть замеченным. Но, с другой стороны, для своих родителей он не зеница ока и не центр существования. Опять же, с другой стороны, я для своих тоже, однако я ведь не трещу направо и налево, что у меня жуткая хворь, хотя уверен: есть люди, убежденные в том, что я неизлечимо болен. На голову.

В Проспект-парке мы вытащили Кроули из машины, подвели к первому дереву и только тогда сняли с его глаз повязку. Старикан бросился наутек, но я его поймал. Это тоже была часть ритуала.

— Слишком опасно! — вопил он, пока мы водворяли его на платформу, оснащенную множеством блоков и тросов. Может, такелажа и было больше, чем требуется, но ведь эту штуковину строили будущие инженеры, им хотелось произвести впечатление. — Это должно быть запрещено законом! — продолжал разоряться Кроули.

— Отличная цитата для вашего надгробия, — ляпнул я и тут же прикусил язык, вспомнив про Гуннара.

Кроули одарил меня таким взглядом, что если перевести его в слова, то я не решусь их здесь повторить. После этого мы вознеслись на верхнюю платформу, где нас поджидал один из студентов-инженеров с ремнями, карабинами, шлемами и прочим снаряжением, судя по виду, предназначенным для прогулок в открытом космосе.

— До второй платформы далеко лететь? — спросил я инженера, но тот не успел ответить, потому что встрял Кроули:

— Бойфренд Лекси наверняка смог бы определить, — язвительно сказал он и пощелкал языком.

— Дедушка, прекрати.

На Старикана надели упряжь, и я толкнул его. Он полетел по зип-лайну, вопя и ругаясь на чем свет стоит.

— Как поживает Рауль? — спросил я у Лекси.

— Мы с ним решили, что нам лучше расстаться.

— Как жаль.

— Вовсе тебе не жаль.

— Нет жаль, — настаивал я. — Потому что теперь ты захочешь, чтобы я расстался с Кирстен ради сохранения статус кво.

— «Статус кво»! — отозвалась Лекси. — Надо же, какие слова ты знаешь!

— Я католик, — напомнил я. — Нам положено знать латынь. — Тут я аккуратно подпихнул Лекси, и она полетела вслед за дедом к другой платформе, где ее изготовились поймать нервничающие студенты.

— Четверть мили, — сообщил будущий инженер, наконец получивший возможность ответить на мой вопрос, — но ощущение такое, будто гораздо дальше!

Я скользнул вслед за остальными. Внизу подо мной разворачивался Проспект-парк, а я несся по зип-лайну, гикая и улюлюкая от восторга. Это было лучшее похищение из всех! Полет производил именно тот эффект, на который мы и рассчитывали: возбуждал чувства и наполнял душу радостью. Он напоминал, какая это прекрасная штука — жизнь. Целых двадцать сияющих секунд во всем мире не было ничего, кроме меня, ветра и пятидесяти футов между мной и землей. Студентик ошибся — расстояние было слишком коротким!

К моменту моего прибытия Кроули почти стал самим собой.

— Ну, что скажете? — обратился я к нему.

— Так себе. — Для Старикана это было все равно что дать пять звездочек.

— Было... захватывающе, — промолвила Лекси без особого восторга. Наверно, чтобы испытать истинное удовольствие от полета по зип-лайну, необходимо зрение.

Студенты принялись с натугой, словно матросы в старину, тянуть канаты, и, пока платформа опускалась, Кроули сказал мне:

— Как всегда, ты не видишь того, что лежит у тебя под носом.

— Вы о чем?

— О твоем не совсем умирающем друге. Ты упускаешь очевидное.

Я скрестил руки на груди.

— Так поведайте же нам. Излейте на нас свет вашей мудрости, о достопочтенный старейшина!

Кроули пропустил мой сарказм мимо ушей.

— Он вовсе не желает помереть. Ему нужно быть больным. Чем скорее ты выяснишь, почему ему нужно быть больным, тем быстрее сможешь раскусить эту загадку и вернуться к своей прежней жизни, пустой и убогой.

Я не ответил. Как ни противно в этом признаваться, но Старикашка был прав.

— А сейчас, — добавил он, — пойдемте обратно к первому дереву, повторим все сначала.

***

Вскоре после нашего приключения Кроули вошел в контакт с управлением паркового хозяйства и предложил построить в Проспект-парке новый аттракцион — зип-лайн. Городское начальство разрешило. И надо же, — какой сюрприз! — зип-лайн уже тут как тут. Очень скоро Старикан начнет доить из нашей выдумки неплохие денежки.

— Разница между мной и тобой в том, — как-то сказал он мне, — что, когда я смотрю на мир, я вижу возможности. А когда ты оглядываешься по сторонам, то всего лишь ищешь, где бы отлить.

***

Придя под вечер домой, я решил поиграть в Шерлока Холмса и выяснить, зачем Гуннару понадобилось строить из себя больного. В этом мне должно было помочь глубокое исследование пульмонарной моноксической системии.

Почти все страдающие этой болезнью умирают в течение года после постановки диагноза, однако за последнее время наука сильно продвинулась вперед. Установлено, что пациенты, на которых проверялись новые методы, живут дольше и более полнокровной жизнью. Эти замечательные результаты были получены в ведущем исследовательском центре — клинике Колумбийского университета, расположенной на Манхэттене.

Я подумал о веб-сайте доктора Г.. Дело в том, что сколько ни пиши одни и те же симптомы, он каждый раз выдает тебе иной диагноз. Интересно, сколько диагнозов пролистал Гуннар, прежде чем решил: вот оно, самое то?

И надо же, как удобно, что именно здесь, в Нью-Йорке, есть место, где могут справиться с его болезнью!

Но не успел я как следует углубиться в эту мысль, как мне позвонил папа. Я был нужен ему в ресторане. Похищение Кроули вымотало меня вконец, и работать сегодня мне совсем не хотелось.

— Закон запрещает использование детского труда, — заявил я отцу.

— А чего ж ты тогда вечно твердишь, что ты не ребенок?

— Мне уроки делать надо. Или твой ресторан важнее моего образования?

— Наш ресторан. И потом — разве сегодня не начались рождественские каникулы?

Крыть было нечем.

Я явился в ресторан в семь и принялся за работу, но ситуация с Гуннаром не шла из головы. Ну да, сейчас, конечно, каникулы, а что потом? Сразу после их окончания меня ожидал грандиозный митинг в честь моего «больного» друга. Внутренне я кипел, но все же умудрялся сохранять профессионализм. И все было бы хорошо, если бы не кретин за столом номер девять.

Он приперся в ресторан около половины восьмого в сопровождении хмурой жены и двух драчливых отпрысков. Не успев усесться, этот идиот принялся выказывать свое недовольство буквально всем: и на вилке у него пятна, и вино недостаточно холодное, закуска прибыла слишком поздно, а основное блюдо — слишком рано. Он требует позвать управляющего. Я стою тут же, наполняю стаканы водой. Кретин уже успел облаять меня за то, что не доливаю воду в тот же момент, как он делает глоток. Ради этого козла я не утруждаю себя своими виртуозными «водолейными» фокусами.

Приходит папа.

— И это вы называете рестораном? — набрасывается на него кретин, в то время как его чада пинают друг друга под столом. — Обслуживание ниже плинтуса, еда холодная! И что это за гадостью тут у вас воняет?

Ну, во-первых, обслуживание было на высшем уровне, потому что официанткой у них была моя мама, а она просто помешана на контроле за качеством. Во-вторых, еда была горячая — уж я-то знаю, потому что сам ее подавал и обжег руки о тарелки. А в-третьих, гадостью воняло от его сыночков.

Но папа, конечно, начинает извиняться, предлагает десерт за счет заведения, скидку при следующем визите и все такое прочее. Тут я разозлился окончательно. Видите ли, мой папа раньше работал в большой компании, полной кретинов вроде этого, и выработал в себе невосприимчивость к идиотам. У меня же подобного опыта не было. Зато у меня был большой графин воды с кубиками льда...

Вот почему я никогда не смог бы получить работу «водолея» не в нашем семейном ресторане, а в каком-нибудь другом. Потому что — впрочем, впервые за свою карьеру — я промахнулся. Вся вода из графина угодила вместо стакана кретину на темечко.

Приняв ледяной душ, кретин наконец замолчал и лишь таращился на меня в шоке. А я сказал:

— Ой, какая неприятность. Может, вы хотели бутылочную воду?

К моему изумлению, весь ресторан разразился аплодисментами. Кто-то даже сделал снимок. Я собрался раскланяться, но тут папа изо всей силы вцепился мне в плечо. Я посмотрел на него — папины глаза благодарностью отнюдь не светились.

— Ступай на кухню и жди там! — прорычал он. Отец рычит крайне редко. Обычно когда он сердится, то просто орет. Нормальное дело. А вот рык — это уже беда. Я помчался на кухню, шлепнулся на табурет и принялся ждать, чувствуя себя как нашкодивший детсадовец.

Зашла Кристина. Не знаю, видела ли она, что случилось, но, думаю, главное сестренка просекла.

— Я сделала тебе лебедя, — сказала она, вручая мне искусно свернутую салфетку.

— Спасибо. А никаких подходящих случаю гималайских мантр у тебя не найдется?

— Я уже не занимаюсь мантрами, — ответила она. — Я теперь чакры изучаю.

Кристина помассировала мне спину в некоторых местах, а когда я так и не расслабился, вернулась к своим салфеткам.

Папа в тот вечер не пришел на кухню, чтобы задать мне взбучку. Просто оставил меня сидеть на табурете и мучиться. Мама по временам забегала забрать заказы, хмурила брови, качала головой и грозила пальцем. И, наконец, она дала мне тарелку с едой. Вот почему я понял: папа не просто сердит — он вне себя. Если уж маме стало настолько меня жаль, что она даже покормила меня, то, считай, дело труба.

В конце концов мама отправила меня домой — ей был непереносим вид ее непутевого сына, потерянно сидящего на табуретке.

Еще до того как родители явились с работы, мне позвонил Старикашка Кроули. Должно быть, его засланец торчал в ресторане и сегодня.

— Это правда? Ты и в самом деле вылил графин воды на голову посетителя?

— Да, сэр. — Я слишком устал, чтобы придумывать себе оправдания.

— И после этого тебе стало хорошо на душе, так?

— Да, сэр, стало. Мужик был кретин.

— Это была заранее обдуманная акция?

— Э... нет, сэр. Спонтанно получилось.

Последовало долгое молчание.

— Ладно, — наконец сказал Кроули. — Мы с тобой еще поговорим. — И повесил трубку.

Он даже не стал извещать меня, как он во мне разочарован, и это явный признак того, насколько плохи мои дела. Я так понимаю, что услышать в конце разговора с Кроули «мы с тобой еще поговорим» — худшая из угроз. Это даже еще ужасней, чем «вам придется пообщаться с моим адвокатом».

Моя проделка с водой могла иметь целый ряд очень неприятных последствий. Самое худшее — за нее мог поплатиться мой отец. В конце концов, ресторан был открыт на средства Кроули, и Старикану закрыть его — как пальцами щелкнуть. А он такой гад, что с него станется.

***

Придя домой, папа не стал наказывать меня. Не сделал он этого и на следующий день. Он просто избегал встреч со мной. Он делал это ненамеренно — у меня было чувство, будто сам мой вид ему настолько отвратителен, что он не хочет иметь со мной никаких дел. И только в понедельник я узнал причину.

В понедельник во всех газетах заголовки кричали:

БОСУЭЛА ОКРЕСТИЛИ В РЕСТОРАНЕ

А дальше шел снимок на всю страницу: кретин из-за стола номер девять, мокрый, как мышь, и я над ним с пустым графином. И не на какой-то дурацкой четвертой полосе школьной газеты, а на самой что ни на есть первой странице «Нью-Йорк Пост». Это была та самая фотография, которую сделал кто-то из обедающих в тот вечер в нашем ресторане.

Когда твоя физиономия красуется на первой полосе «Нью-Йорк Пост», ничем хорошим это не пахнет. Ты либо убийца, либо убитый, либо публично униженный общественный деятель. К моему случаю применим пункт номер три. Кретин из-за стола номер девять оказался не кем иным, как сенатором Уорвиком Босуэлом. И унизил его ваш покорный слуга.

В то утро папа уже начал просматривать объявления о вакантных должностях, как будто с рестораном уже все покончено.

— Пап, я это... очень сожалею... — Первый раз за все время я попытался пробить стену молчания, воздвигшуюся между нами, но он поднял руку.

— Давай не будем, Энси. — Он даже не взглянул на меня.

Так прошли все рождественские каникулы. Это было ужасно. Понимаете, в нашей семье обычай другой: мы ругаемся, орем, бьем друг друга по самым чувствительным местам, а потом миримся. Разборки у нас яростные и жаркие. Я вспомнил мамины слова об аде — она как-то сказала, что там холодно и одиноко. Теперь я понял, что она была права. Я бы предпочел, чтобы папа изрыгал на меня пламя, как дракон — всё лучше, чем страдать от этой ядерной зимы.

Раньше мы с папой решали наши конфликты в беседе. Даже когда дела обстояли очень плохо, даже когда мы готовы были задушить друг друга, мы всегда могли поговорить. Но не сейчас.

« Давай не будем, Энси».


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.01 сек.)