АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Семья моего отца

Читайте также:
  1. Автор: Пятница. Сегодня распяли Иисуса. Семья одного из учеников Иисуса – Фомы, готовится к субботе. Суббота – особенный день у евреев, в который они воздерживаются от работы.
  2. Алкоголик и его семья нуждаются в том, чтобы возместить друг другу ущерб
  3. Анкета «Семья учащегося»
  4. Биография моего деда Василия Евгеньевича Дубровина.
  5. Божья семья
  6. В это время чья-то рука нежно коснулась моего плеча. Надежда Вытерев слезы, я медленно подняла голову и узнала этого человека, тоже завсегдатая заведения.
  7. В) ограничением доходов и накоплений в семьях уровнем, заведомо достаточным для жизни, но не позволяющим паразитировать на чужом труде.
  8. Вина в семьях начинающих выздоравливать алкоголиков
  9. Влад накинул шарф мне на правое плечо и его концы красиво упали вдоль моего тела.
  10. Внутренние источники разлада в семьях.
  11. Восемь дней и ночей Шлоссберг, портной, не мог спать. Ни одно лекарство не помогало, и в отчаянии семья Шлоссбергов пригласила гипнотизера.
  12. Глава 1 Ребёнку нужна семья

Как звучит, а? Семья моего отца! А я тогда кто? Меня давно уже туда не зовут, к домашнему очагу Мининых. Сама напрашиваюсь. А когда-то семьей Виталия Алексеевича по праву считались мы с мамой, я еще помню, как это было. Я знаю, что он мою маму любил и до сих пор любит, хотя именно он стал инициатором развода, а вовсе не Марина Минина, как писали газеты. «Известная писательница бросила надоевшего мужа ради молодого любовника», «Муж не простил Мининой пластическую операцию, в результате которой она помолодела на двадцать лет!», «Красавица выгнала из дома чудовище, с которым прожила четверть века».

На самом деле все было не так. И не из-за пластической операции. Хотя мама ее действительно сделала и помолодела если не на двадцать, то на пятнадцать лет точно. Уголки ее миндалевидных заоблачно-синих глаз, правда, заметно ушли к вискам, но это лишь добавило немеркнущему облику Марины Мининой пикантности. В ее лице появилось что-то кошачье, скользяще-завораживающее, она сказочно похорошела и стала нравиться мужчинам еще больше. Тем не менее в один из пасмурных осенних дней (я помню, шел дождь) Виталий Алексеевич Минин собрал личные вещи и удрал от своей звездной жены на съемную квартиру. Сбежал из дворцов-особняков Марины Мининой и от ее миллионных счетов практически в чем был. Я узнала об этом от нее. От мамы. Она смеялась, когда мне говорила:

– Ты представляешь? Ха-ха! Виталий меня бросил! Отказался от всего! Ха-ха! Твой отец – идиот!

Она постоянно это повторяла: мой муж идиот. Сколько я помнила маму, она всегда была гениальной писательницей, а отец – ленивым тупицей, который и денег не умеет заработать, и потратить их с толком не в состоянии.

– Ни украсть, ни постеречь, – презрительно кривила губы моя талантливая мать, употребляя при этом словечко покрепче вместо «украсть», я уж не буду его повторять.

Что бы мой отец ни принес из магазина, его ждал разнос. Бананы всегда были зеленые, если не снаружи, то на вкус уж точно, молоко просроченное, бог знает, как мама это определяла, хлеб отвратителен и совсем не похож на хлеб, конфеты соевые, даже если они принадлежали к династии швейцарского шоколада и лежали в люльке расписанной королевскими лилиями фольги. И к ним прилагалась родословная на пяти языках – без разницы. Все равно гадость. Вещи мой папа покупать не осмеливался вообще. Даже носки. Сколько я помню, ему ни разу так и не удалось угодить моей маме, купить то, что она бы одобрила. При этом они прожили вместе четверть века, и неплохо прожили.

Почему он ушел? Не знаю. Он мне не сказал. Да я, если честно, и не спрашивала. У меня к тому времени была своя жизнь. Заяц Петь и все, что к этому прилагается. Шел дождь, и мне просто стало грустно. Я чувствовала, как жизнь дала трещину, раскололась на до и после.

– Я ему сказала: ты же знаешь, Виталий, что я одна не останусь. Ха-ха! – слышала я в трубке звонкий мамин голос. И отчего-то чувствовала к ней жалость. Мне хотелось сказать ей что-нибудь ободряющее.

– Но, может быть, он еще вернется?

– Да куда он денется? Конечно, вернется! Он привык жить хорошо. Я еще подумаю, простить его или нет.

Не вернулся. Я до сих пор в мельчайших подробностях помню тот ужасный день: шел дождь, и жизнь дала трещину. Если до этого момента у меня еще был шанс избавиться от ножа в сердце, то теперь я была обречена.

Отец, кстати, этот ленивый никчемный тупица, нашел себе новую жену гораздо раньше, чем моя богатая красавица-мать разжилась очередным мужем. Она ведь всерьез собиралась замуж за Егора в отместку своему бывшему. Так мне показалось. Минин-то женился!

– Сходи, посмотри, – кривила губы мать. – Что там?

Под «что» она имела в виду новую жену. Я добросовестно ее описала.

– Ах, она страшила! – обрадовалась мать.

– Зато почти в два раза моложе его.

– Он сумасшедший! О чем они будут разговаривать?

– Зачем им разговаривать? – пожала я плечами. – Она прекрасно готовит.

– Что?! – завизжала мать, которая была скверной хозяйкой. Котлеты у нее вечно подгорали, а суп выкипал. По углам вилась пыль, мать ссылалась на то, что близорука и уборку делает, доверяя своим глазам, которые плохо различают детали.

Зато отец, у которого было стопроцентное зрение, отлично видел паутину в углах и толстый слой пыли на телевизоре. Поэтому сам брал в руки тряпку и устранял дефект. Когда мама разбогатела, она стала нанимать домработниц.

– Слава те! Избавилась! – радовалась она, как ребенок, имея в виду домашнее хозяйство.

Тогда же отец впервые крепко затосковал. Я уже говорила, что по призванию он отличный семьянин. Семьянин со знаком качества, верный и терпеливый. Есть такая аура. Мама грелась в ней четверть века, всем говоря, что ее муж идиот. Я так понимаю, чтобы другие на него не польстились. Папе всегда хотелось иметь уютный дом и много детей, но мама категорически отказалась рожать.

– Ты знаешь, сколько я мучилась, когда была беременна Ариадной?! – стенала она, заламывая руки. – В каких муках ее рожала?! И как я упираюсь, чтобы вас прокормить?! Пожалуйста: поменяемся ролями. Ты зарабатываешь деньги, а я рожаю детей.

– Но, Марина… Я зарабатываю, – мямлил папа. – Я никогда не сидел без дела…

– Да твоя зарплата курам на смех! Я говорю о ДЕНЬГАХ! Не о копейках, которые ты мне даже не отдаешь! Оставляешь себе на карманные расходы! Зарабатывай столько, сколько я, и считай, что мы договорились!

Поскольку тиражи книг моей мамы постоянно росли и по ним снимали весьма успешные фильмы, условие оказалось невыполнимо. А Марина Минина была упертой: раз сказала, и точка. Потому у меня и нет родного брата или сестры.

А папа на этом, похоже, не остановится. Я имею в виду маленького Сашу. Второй госпоже Мининой сейчас немногим больше тридцати, а папе хоть и под шестьдесят, но он еще хоть куда! Не курит, не пьет, много времени проводит на свежем воздухе у себя на даче, что, несомненно, идет ему на пользу. Он высок ростом, сухощав, и седина его только красит. Он всегда хотел иметь много детей. Разумеется, большая семья требует больших расходов.

Я думала об этом, когда звонила в дверь. Открыли мне не сразу. «Не хотят впускать», – мелькнула мысль. Мне даже показалось, что с той стороны к глазку приникла папина жена. Язык не поворачивается назвать ее мачехой. Но ведь я ему позвонила! Спросила!

– Папа, ты не против, если я зайду?

– Конечно, приходи, Ариша! Мы по тебе соскучились!

О, Господи! Я так и видела его несчастное лицо, когда он это говорил! Как он отводит глаза, а щеки медленно заливаются краской. Ему стыдно даже по телефону. Потому что он врет. Его жена ненавидит его дочь.

У меня есть одно странное свойство. То есть еще одно странное свойство. Вдобавок ко всем остальным, таким же странным. Иногда я теряю им счет и думаю: почему так? Почему многим женщинам не досталось и одной изюминки, в то время как в меня создатель бухнул целую корзину? Получился сплошной изюм, которым окружающие просто давятся. Хочется спросить: а где хлеб-то? Все сладкое и сладкое.

Так вот. Чувствуя, как в человеке, с которым мне приходится общаться, разгорается пламя ненависти, я даже не пытаюсь погасить конфликт. Напротив, намеренно подливаю масла в огонь. Зачем я это делаю? Не знаю. Но как только я чувствую, что собеседник проникся ко мне неприязнью, я тут же начинаю говорить то, что он меньше всего хочет услышать. К примеру, если я догадалась, что мне завидуют, расхваливаю бриллианты в подаренном мамой кольце. Рассуждаю о каратах и чистоте, а заодно пою оду израильским ювелирам. Хотя на самом деле бриллианты меня мало интересуют. Или взахлеб принимаюсь рассказывать, какая замечательная сейчас погода в Египте или в Таиланде. «Ах, вы не были в Таиланде? Ну, как же! Обязательно слетайте и непременно бизнес-классом. Ах, перелет очень утомительный! Поэтому только бизнесом! Да пустяки, всего пятнадцать тысяч доплаты. Конечно, за один билет в одну сторону. Но, поверьте, оно того стоит». Можете себе представить, что при этом творится с моим собеседником? Причем я говорю все это, намеренно растягивая слова, стараясь выглядеть как можно глупее. В итоге объект приходит в бешенство и под конец уже еле сдерживается.

А мне интересно, чем все закончится? Когда люди злятся, они теряют над собой контроль и полностью раскрываются. Становятся такими, какие они есть на самом деле. А я любуюсь открывшимся мне зрелищем. Зачем мне это? Вид уродства человеческого? Да кто ж меня знает? Так я борюсь с ложью. Во мне сидит демон, который с наслаждением проделывает все эти гадости. Поэтому новая мадам Минина не могла по мне соскучиться. Я достаточно над ней поиздевалась. Она небось в страшных снах видит, как я прихожу к ней в гости, и просыпается после таких видений в холодном поту. Это для нее пытка: общение с Ариной Петуховой. Я прекрасно это знаю.

Вот и сегодня я твердо решила: если мне не откроют, буду звонить папе. На мобильный. Я войду в эту дверь, чего бы это ни…

– Ох, извините!

Жена моего отца до сих пор путается, обращаясь ко мне то на «вы», то на «ты». Мы почти ровесницы. Я даже старше. Поэтому не возражала бы против обращения на «вы». Но отец очень хотел, чтобы мы сдружились. Чтобы между нами возникла близость. Ха-ха! Близость!

Сейчас я полна торжества. Вид у нее жалкий. Круглое лицо похоже на пирог с маком, так много на нем веснушек. Они не рыжие, как у маленьких детей, а созревшие, почти переродившиеся в неистребимые никакой косметикой пигментные пятна. Нос картошкой и толстые губы. Глаза такие светлые, что сквозь них можно читать ее душу. Там черным-черно, все затопила ненависть ко мне. Приперлась!

– Мы с папой договаривались, что я сегодня зайду.

Я убийственно вежлива. Она вынуждена отойти от двери.

– Он дома?

– Да, конечно. Вы же договорились.

Ого! А мадам Минина не так проста! Способность иронизировать – признак ума. Мне следует быть настороже.

Из комнаты слышен детский рев.

– Я сейчас уведу Сашу.

– Зачем же? Мне очень хочется на него посмотреть.

– Нет-нет, он будет вам мешать!

Вам? То есть мне и папе? Сама она, я так понимаю, присоединиться к нам не хочет. Спрячется в спальне, плотно закроет дверь и будет терпеливо ждать, когда же я уйду. А я нарочно стану тянуть время, чтобы доставить ей как можно больше мучений. Ведь она заполучила моего отца, украла его у нас с мамой. До нее была надежда, что он вернется. Так она еще и ребенка родила! Чтоб уж наверняка! И я буду мстить.

Забыла сказать: они снимают квартиру. Это не та квартира, куда съехал мой отец после того, как ушел от Марины Мининой. Та была однокомнатной, а эта двушка. Потому что у них ребенок. Я в курсе, что у Риты…

Как, я разве забыла сказать, что ее зовут Ритой? Маргарита Николаевна Минина. Когда откровенное уродство зовется красиво, оно от этого становится еще большим уродством. Так вот, у Риты есть квартира, однушка. Она ее сдает, чтобы снимать эту. По площади больше и ближе к папиной работе. Я сразу заметила в квартире беспорядок. В прихожей стояли баулы.

– Что это?

– Забыл тебе сказать, Ариша. – Отец отвел глаза. – Мы переезжаем. Да ты проходи, проходи, не стесняйся, – засуетился он.

– Переезжаете? Куда?

Я вошла в большую комнату, где тоже царил кавардак. Я отнесла бы это на счет маленького Саши, если бы не папины слова. Теперь сомнений у меня не осталось: люди переезжают.

– К Рите, – сказал отец, заходя следом. – Да ты садись.

Я огляделась. Куда же тут садиться? Повсюду коробки с вещами, стопки книг, носильные вещи. Для сортировки: что выбросить, а что оставить. Ведь Ритина квартира гораздо меньше.

– А как же твоя работа? Ты же столько времени будешь тратить на дорогу!

– Видишь ли, Ариша, я решил ее поменять.

– То есть тебя уволили?!

– Я сам ушел.

Я не такая дура, чтобы поверить. Отцу скоро стукнет шестьдесят, в таком возрасте не меняют работу, потому что шансы найти другую призрачны.

– И вы решили сократить расходы. Почему ты не сказал, что тебе нужны деньги?

Я все-таки села. Между собранием сочинений Ф. М. Достоевского и Ритиным манто из крашеного кролика. Я бы его выбросила, а не тащила в новую квартиру. Цвет неудачен, фасон давно уже вышел из моды. Но вдруг оно единственное?

Нормальный человек почувствовал бы жалость к несчастной Рите, чье лицо похоже на булку с маком, к зареванному Саше, к усталому шестидесятилетнему мужчине, потерявшему работу. Они оказались в числе тех, кого накрыло. Ну, не повезло. Думали, что жизнь наладилась, а это было затишье перед бурей. Кризис кончился для тех, у кого он и не начинался. Все остальные затравленно мечутся в поисках денег. Этих людей попросту кинули. Придумали для них какой-то кризис, чтобы набить свои карманы. Я должна почувствовать жалость, но в душе ликую. Я НЕ ХОТЕЛА, чтобы у них все было хорошо, у папы и этой усыпанной веснушками Маргариты Николаевны. Я с самого начала желала им зла, хотя и не собиралась сама в нем участвовать. Я просто ждала. Мама вот не дождалась, а мне повезло. И теперь, когда им стало плохо, я ликую. И делайте со мной что хотите.

Я ведь прекрасно знаю, что такое плохой человек. Я каждый день вижу его в зеркале. Когда-то даже часами размышляла на тему: почему так? В каждом человеке есть и хорошее и плохое, и в зависимости от обстоятельств, верх берет то одно, то другое. В жизни у каждого бывают светлые моменты, когда душа омывается слезами раскаяния и рука становится дланью дающего. Так почему во мне всегда берет верх только плохое? В чем причина? Ладно бы я этого не понимала и не пыталась бороться. Но я постоянно думаю сделать как лучше и все время делаю как хуже. Ненавижу себя за это, но делаю. Вот и сейчас мне следовало немедленно предложить папе денег. А я молчала.

Вошла Рита. Все-таки снизошла.

– Чаю хотите?

– Ариша, и в самом деле, может, чайку? – продолжал суетиться отец. Я поняла причину этой нервозности: он ждет от меня денег.

– Да, не откажусь.

Мне хотелось как можно дольше побыть в состоянии эйфории. С одной стороны меня грел Достоевский, с другой – кроличье манто. А изнутри мысль о том, как скверно сейчас Маргарите Николаевне.

– Ты не думай, у нас все хорошо, – сказал отец в спину Рите. – Выкрутимся как-нибудь.

Широкая спина мадам Мининой дрогнула. Лица ее я так и не увидела, она тут же ушла. Но мне показалось, что Маргарита Николаевна еле сдерживается.

– Что же ты собираешься делать? – спросила я у папы, дожидаясь чая.

– Жилье у нас есть, плюс Ритино пособие по уходу за ребенком.

– Но на это не проживешь!

– Выкрутимся как-нибудь, – повторил отец. – Я уже ищу новую работу.

По тону я поняла: он и сам в курсе, что его шансы ничтожны. Разве что устроиться охранником. Куда-нибудь в школу или в супермаркет.

– Погоди, я сейчас. – Он встал. – Рита стряпает замечательное варенье из кабачков, я скажу, чтобы принесла. Ты ведь любишь сладкое.

Терпеть не могу. Но отец об этом забыл. Мне стало обидно. Так обидно, что я совершила еще один мерзкий поступок: решила подслушать, о чем они будут говорить на кухне. Я на цыпочках вышла из комнаты и прокралась к двери, за которой Рита стряпала мне чай. Хотелось знать наверняка, что в него не положат яду. Какое же скверное на вкус слово: стряпать. Когда папа жил с моей матерью, он изъяснялся высоким штилем. Ни одно из сказанных им слов не резало мой слух. Но эта сдобная маковая булка сделала его плебеем. Он утратил внешний лоск, избавился от дорогих привычек, которые придавали ему изящную небрежность джентльмена, стал одеваться дешево и добротно, а мыслить примитивно.

Моя мать тоже была не леди до того, как стала великой писательницей. Кто-то думает, что решающую роль в этом играют происхождение и воспитание. Ничего подобного. Главную роль в любом деле играют деньги. За деньги можно стать леди и запросто воспитать мужа-джентльмена. Родить дочь – принцессу. Было бы королевство, а подданные найдутся. Дорогие вещи, которые мама покупала отцу, и дорогие привычки, которые она ему привила, способствовали тому, что на него обращали внимание женщины. Вот и молодая веснушчатая Маргарита Николаевна клюнула. Но с отданной ей в пользование дорогой вещицей она не знала, как обращаться. И вот вам результат! Они на пару стряпают мне чай!

Дверь была прикрыта, но я отчетливо все слышала.

– Скажи ей, – раздраженно требовала Маргарита Николаевна.

– Но, Ритонька… Как я могу?

– Ты и так оставил им все!

– Все эти миллионы заработала моя жена, не я.

«Папа, как ты жалок!»

– А ты, выходит, ничего не делал? Да если бы не ты… – она словно захлебнулась, я поняла, что слезами.

– Я тебя прошу: перестань, – растерянно сказал отец.

– Хотя бы ради сына… – произнесла она.

– Как я могу просить у Арины денег? Я же их бросил.

– Ты не ребенка бросил! – вновь разозлилась Маргарита Николаевна. – Взрослую замужнюю дочь! И женщину, которая тебе изменяла!

Я вздрогнула. Отец не имел права делиться с маковой булкой такими подробностями! Предатель!

– И почему Арина сама не предложит? Она что, не видит, как мы живем? А? Виталий?

– Она не понимает таких вещей.

– Потому что росла принцессой? Объясни ей. Саша как-никак ее брат.

– Ритонька, ты же знаешь… – Они перешли на шепот.

– Ну, так это можно устроить… спровоцировать… упрячь ее в…

– Тише! – испуганно оборвал жену отец. – Погоди, Арина сама нам предложит денег…

Я на цыпочках попятилась назад. И тут меня словно молнией пронзило: в дверях спальни стоял мой единокровный брат. Малыш смотрел на меня с интересом и молчал. Кто из нас в этот момент выглядел взрослее, я или он? У него был внимательный, серьезный взгляд. Недетский. Маленький старичок наблюдал за тем, что вытворяет глупая взрослая тетя. А я и не нашла ничего глупее, как приложить палец к губам и сказать:

– Тс-с-с…

Малыш рассмеялся. Я подхватила его на руки, чтобы скрыть неловкость. В этот момент из кухни вышла Рита. Увидев на руках у меня Сашу, она отчаянно завизжала:

– Отпусти-и-и-и!!!

В растерянности я разжала руки. Малыш чуть не грохнулся на пол, матери едва удалось его подхватить.

– Вот видишь, видишь! – рыдала она. – Я же тебе говорила!

– Арина, зачем ты так? – укоризненно посмотрел на меня отец.

– Но я ничего не делала!

– Ты пыталась его убить! – взвизгнула Рита.

– Я только хотела подержать на руках малыша!

– Да ты же ненавидишь детей! Ты всех ненавидишь! Ты стерва! Дрянная стерва!

– Рита, перестань! – взмолился отец.

– Спасибо вам за чай, – сказала я голосом стервы. – И за кабачковое варенье. Было вкусно.

– Нет, какова? – опять взвизгнула Рита, крепко прижимая к себе сына. – Она еще над нами издевается! Убирайся, слышишь?! Сука! Убирайся к своей матери!

– Рита!

– Ты еще пожалеешь! – не унималась та. – Все равно все будет наше!

– Рита!!!

Мне стало жалко отца, поэтому я сняла с вешалки шубу и молча принялась одеваться.

– Ариша, погоди, – метнулся за мной он на лестничную клетку.

Я остановилась у лифта.

– Тебе не кажется странным, папа, что я должна материально помогать женщине, которая ненавидит меня лютой ненавистью? Хотя я благодарна ей за то, что она не пытается лицемерить. Я сейчас гораздо лучше себя чувствую, чем когда моя единственная подруга пыталась подсунуть мне любовника. У нее тоже была цель заполучить мои деньги. Но твоя жена мне нравится больше. По крайней мере, она честная.

– Ариша, погоди, – повторил отец. – Это все нервы. Рита вчера была у врача. Я сидел в это время с Сашей. У нее какие-то проблемы с гормонами.

– А в котором часу она была у врача? – невольно вздрогнула я.

– Во второй половине дня, а что? Она поехала в клинику к двум.

– Почему не утром?

– Арина, что с тобой? Да какая тебе разница, в котором часу моя жена сдает анализ на гормоны?

– Анализы на гормоны сдают рано утром, папа, – горько рассмеялась я. – Потому что их берут натощак. Я женщина, я знаю. Передавай привет своей обожаемой жене. А заодно скажи, что впредь я буду внимательней, переходя дорогу. – Я нажала на кнопку вызова лифта.

– Арина, о чем ты? – растерянно спросил отец.

– Твоя беда лишь в том, что много лет назад ты женился не на той женщине, на моей маме. Не будь этого, не узнал бы, что такое горе, ведь ты не знал бы, что такое счастье. Жил бы себе как простой человек. Как все.

– Что ты такое говоришь?!

– Когда земной человек вдруг попадает на небеса, он первым делом оглядывается: елки! А где ж делать грядки? Ты четверть века возделывал облака, папа. Но не понял, когда они дали урожай и какой.

– Как ты похожа на свою мать…

– До свиданья, папа. – Я шагнула в лифт.

– Дочка, постой!

– Не надо, – попросила я, стоя в лифте. – Не унижайся.

Двери закрылись. Кажется, я плакала. И он тоже. Разве я не сказала? Мой отец – человек сентиментальный. Он легко краснеет. И слезы у него близко. Что-то во мне есть и от него.

Так, в слезах, я и пришла к Зайцу Петю.

– Что случилось? – испуганно спросил он.

И тут меня словно прорвало. Я начала рассказывать. О Белке, о том, как вчера меня чуть не сбила машина, о разгневанной Маргарите Николаевне. Заяц Петь слушал очень внимательно.

– Значит, у них серьезные проблемы? – спросил под конец он.

– Ты что, не слышишь?! Я говорю, что меня хотят убить! И я знаю кто! Жена моего отца!

– Успокойся. Я тебя услышал.

Вот еще одна дурацкая фраза. Так обычно говорят менеджеры, решающие вопросы. Типа моего мужа. «Я вас услышал». Это означает «Ваши претензии вполне обоснованы, но интересы моего руководства идут вразрез с ними, а я, как вы понимаете, действую в интересах руководства, хотя мои симпатии целиком на вашей стороне». Но можно сказать короче: «Я вас услышал».

– Замолчи! – взвилась я. – Мне не надо твоих казенных фраз! Я хочу быть уверена, что ты меня защитишь!

– Хорошо, я сделаю все, что ты скажешь, – сдался Петь.

Опять не то. Я вовсе не то хотела услышать!

Ночью сон ко мне не шел. Меня окружали враги, и я гадала, что надо предпринять, чтобы выжить? «Все равно все будет наше…» Нужно ее спровоцировать…

Только бы не наделать глупостей! Они далеко не дураки, мои враги! Здесь, похоже, сговор! Не один человек пытается отнять у меня деньги, а слаженная команда. Отныне я должна ходить на цыпочках и с оглядкой.

Среди моих мыслей были разумные, а были и безумные. Избавиться от денег. К примеру, уйти в монастырь. Пожертвовать все церкви. Потом я вспомнила, как отдыхала с мамой в Таиланде и перестала после этого ходить в церковь. Дело вовсе не в том, что меня захватил буддизм, хотя он того стоит. Это не религия, а философия, как мне объяснили. А пофилософствовать я люблю, потому что бездельничаю. Когда у человека полно свободного времени, он пытается объяснить то, что в объяснениях не нуждается, усложняет элементарные проблемы, короче, ищет смысл жизни. И те, кто прекрасно знает, в чем именно он состоит, вдруг тоже начинают сомневаться, коли уж об этом столько говорят. Вот это и есть философия, разлагать на молекулы бифштекс, рассуждая о его предназначении вместо того, чтобы просто насладиться его вкусом.

Но от православия меня отвратил не буддизм.

В одном отеле с нами отдыхали два попа. Они ходили по пляжу в одних мокрых плавках, патлатые, бородатые, на мощных шеях болтались огромные кресты. Они с энтузиазмом мазались кремом для загара и плавали на каноэ к острову, где залезали на пальмы и рвали кокосы. Вид голых патлатых попов, оседлавших каноэ, отчего-то приводил меня в уныние.

Фразы типа: «Где тут у вас, отрок, инструктор по дайвингу? Погружаться хочу» или: «Что ж ты, отец Митрофан, все в келье сидишь? Это у нас в России снег валит! А здесь загорать да купаться надо! Воистину рай!» невольно вызывали у нас с мамой улыбку. Отель был недешевым, рестораны тоже. Чем-то же они питались? Не только кокосами, судя по их упитанности.

Тут же, в тени тропической пальмы, лежала матушка в бикини и тянула трубочкой сок из добытого на соседнем острове кокоса. Откупавшийся батюшка заботливо мазал ей спинку солнцезащитным кремом. Ничего предосудительного они не делали, врать не буду. Вели себя как все. Но вот это-то и угнетало. Они, как и все, отдыхали на тропическом острове от трудов праведных и, как и все, безусловно, имели на это право. Но тогда выходит, что религия – это их работа?

Моя душа такому положению вещей изо всех сил сопротивлялась. В Таиланде мы были лет пять назад, но с тех пор, едва я хочу зайти в храм, невольно представляю, как батюшка лезет на пальму. И чем больше я пожертвую церкви, тем больше ее служителей поедет на тропические острова или еще куда-нибудь. Вкушать радости жизни. А я, дура такая, считаю, что служение Богу требует безоговорочного отречения от мирского. Аскетизма. И ведь они еще ратуют за дресс-код! Если бы я этого не видела, их жен в бикини и их самих в плавках, я бы, честное слово, стала ходить в платке и в длинной юбке!

Вот если я уйду в монастырь…

Нет, эту мысль надо оставить. Мой Бог во мне, и вовсе не обязательно возводить ради этого храм. Я от него не отрекалась, просто стала в своей вере осторожнее. Я думаю, если у человека есть совесть, значит, и Бог в нем есть. А нет, так хоть лоб о пол разбей. Я думаю так потому, что от всего Бога во мне только совесть и осталась. Не буду я жертвовать свои деньги церкви! Не в коня корм!

Куда еще можно слить мамины капиталы? На благотворительность? Моя мать, которой приходилось участвовать и в таких проектах, и открыла мне глаза. Уж сколько людей прикрывалось ее именем! Мало того, что половина всех благотворительных фондов просто-напросто замаскировавшиеся мошенники. Даже реальные фонды имеют огромный штат, который надо содержать. Это те же чиновники. Их прокорм съедает львиную долю пожертвований. А ездить по детским домам с машиной игрушек или гнать перед собой фуру, набитую современными компьютерами… Хватит ли у меня сил проконтролировать каждый? Чтобы он нашел свое место не в кабинете директора, завуча и т. д., а в комнате ребенка-сироты? Не уверена. Коррупция – это огромная, хорошо отлаженная машина, и попавшую в нее песчинку типа меня она легко превратит в пыль. Мне напишут столько бумаг на мои деньги, предоставят столько чеков, состряпают столько отчетов, что я ими захлебнусь и махну рукой. В нашей стране все меньше любят читать, но зато все больше любят писать. Точнее, отписываться. На бумаге у нас прекрасная жизнь. Планов громадье. Рост рождаемости и производительности. В такой стране хочется жить, беда только, что она выдуманная.

Короче, я ворочалась с боку на бок и искала способ избавиться от денег. Сон ко мне не шел. Меня вдруг прошибла мысль: а недвижимость? От нее-то как избавиться? Кому отписать?

Я покосилась на Зайца Петя: муж крепко спал.

А мои мучения меж тем продолжались.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.018 сек.)