АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Собирание власти

Читайте также:
  1. II Съезд Советов, его основные решения. Первые шаги новой государственной власти в России (октябрь 1917 - первая половина 1918 гг.)
  2. II. Лжедмитрий I: путь к власти, восхождение на российский престол и крах (1605-1606).
  3. II. Тип организации верховной власти в государстве (форма государственного правления).
  4. А) Властивості бінарних відношень
  5. А. Законодательные (представительные) органы власти республик в составе Российской Федерации
  6. А. Органы исполнительной власти республик в составе Российской Федерации
  7. Акты судебной власти
  8. Анализ эффективности деятельности органов исполнительной власти в сфере приватизации
  9. Атрибутивні ознаки і властивості культури
  10. Б) Основні властивості операцій над множинами
  11. Б. Законодательные (представительные) органы власти краев, областей, городов федерального значения, автономной области, автономных округов
  12. Б. Органы исполнительной власти краев, областей, городов федерального значения, автономной области, автономных округов

 

События, происходившие в Москве после смерти Грозного царя, до сих пор неясны историкам. Конечно, легко сказать, что с уходом царя Ивана IV Васильевича закончилась целая историческая эпоха. Однако за этими словами надо еще представить, что чувствовали люди, пережившие времена взятия Казани и учреждения опричнины, свидетели казни митрополита Филиппа, Новгородского погрома и поражения в Ливонской войне. Холопы, оставшиеся без своего хозяина, сироты без отца — все это было. Но и подданные, избывшие тирана, — это тоже справедливое определение. С каждого был свой спрос, а от Бориса Годунова, как от одного из приближенных царя Ивана, ждали, может быть, больше других. Джером Горсей писал, что Грозный даже считал Бориса своим третьим сыном[204]. После трагической гибели царевича Ивана Ивановича во всей своей очевидности встала главная проблема — престолонаследия. Никто не мог стать царем, кроме старшего сына Ивана Грозного. А им в роду московских Рюриковичей остался слабый, болезненный, подверженный влияниям опекунов царь Федор Иванович. Эти опекуны, или «регенты», выбранные Грозным, и должны были определить, куда пойдет дальше страна и сможет ли она выстоять под натиском врагов из Литвы и Крыма. Н. М. Карамзин писал даже о некой «пентархии», «верховной думе», которой было поручено опекать нового царя. Иван Грозный создал такую конструкцию, когда в опекунах царевича Федора Ивановича оказались глава земской Боярской думы князь Иван Федорович Мстиславский, прославленный под Псковом воевода князь Иван Петрович Шуйский, боярин Никита Романович Юрьев, а также Борис Годунов и (или) Богдан Бельский. Впрочем, С. Ф. Платонов сомневался в том, что имелось специальное распоряжение о формировании совета пяти регентов, признавая существование круга ближайшей знати, связанной родством с новым царем. В любом случае именно этим первым сановникам Русского государства предстояло сделать главный выбор между дальнейшим террором, сопряженным с чрезвычайным напряжением сил, или постепенным устройством «земли»[205].

«Курс» Ивана Грозного еще много лет оставался образцом, к которому постоянно возвращались. Это и не удивительно: царь Иван подбирал только преданных людей, принимавших его царскую волю от начала и до конца, можно сказать, до самого донышка. Естественно, что при этом оставались и люди обделенные, униженные царем, отодвинутые им далеко от власти, несмотря на заслуги и свои собственные, и предков. В первые же месяцы правления царя Федора Ивановича произошло столкновение «двора» и «земщины». Борис Годунов и Богдан Бельский были столпами системы «дворового» фаворитизма, созданной Иваном Грозным. Но им приходилось считаться с внятно заявленными интересами родовой аристократии — князей Мстиславских, Шуйских, а также близких родственников царя бояр Романовых. По поводу вхождения Бориса Годунова в состав регентского совета возникли сомнения у Р. Г. Скрынникова, ссылавшегося на сведения, собранные имперским послом Николаем Варкочем в конце 1580-х годов. По его донесению выходило, что Борис не был упомянут в духовном завещании Ивана Грозного в качестве «душеприказчика», царь «не назначил ему никакой должности, что того очень задело в душе»[206]. Однако большего доверия заслуживают известия, идущие от находившегося в Москве Льва Сапеги, который информировал королевскую канцелярию Речи Посполитой о смерти Ивана Грозного, последовавших за этим событиях и составе новых правителей Московского государства. Сведения Сапеги о создании регентского совета из четырех человек (то есть «тетрархии», а не «пентархии») дошли также до Антонио Поссевино. Бывший папский посол хорошо знал всех четырех регентов в лицо, так как ранее вел с ними переговоры. При этом Поссевино определенно писал, что именно Богдана Бельского, а не кого-то другого, не включили в состав совета при новом царе[207]. Кстати, на приеме посла Льва Сапеги в июне 1584 года Борис Годунов «стоял у государя выше рынд, в то время как остальные бояре, в том числе И. Ф. Мстиславский, Н. Р. Юрьев и И. П. Шуйский, сидели в лавках поодаль»[208]. Такая расстановка и «посадка» бояр сразу объяснила Льву Сапеге роль Годунова как первого советника при царе Федоре Ивановиче.

В связи с венчанием на царство Федора Ивановича Борис Годунов получил высший чин конюшего, которым при Иване Грозном много лет никого не жаловали. В мае 1584 года в боярах и дворецких упоминался Григорий Васильевич Годунов, боярский чин получили Степан и Иван Васильевичи Годуновы[209]. Такое стремительное увеличение представительства Годуновых в Думе ясно показывает подлинную роль Бориса Годунова во главе нового правительства при царе Федоре Ивановиче. Автор «Пискаревского летописца» напишет: «А по повелению царя и великого князя Феодора Ивановича стал правити всю Рускую землю Борис Федорович Годунов з братиею и з дядиею: з Дмитреем и [с] Степаном, и з Григорьем, и с Ываном, и с ыными своими советники, и з бояры, и з думными дворяны, и з дьяки: с Ондреем Щелкаловым с товарищи»[210].

Состав регентского совета (при всем условном характере его существования) был во всех смыслах компромиссным, поэтому недолговечным. С. Б. Веселовский не придавал большого значения реконструкции всех временных боярских «партий», враждовавших после смерти царя Ивана Грозного. Гораздо важнее, с его точки зрения, что в этот момент «лишь Годуновы и Захарьины-Кошкины вступили в борьбу сплоченными родами, сумевшими сохранить на протяжении трех веков родовую дисциплину и верность родовым традициям»[211]. Стоит упомянуть, что среди опекунов царя Федора Ивановича именно Борис Годунов был еще относительно молод, особенно в сравнении с возглавившим Боярскую думу старцем Иваном Федоровичем Мстиславским и царским дядей Никитой Романовичем Юрьевым, который вскоре заболел и умер. Действовать же приходилось быстро и энергично.

С самого начала Борис Годунов примкнул к той партии родовой аристократии, которая решила восстановить порядок, нарушенный «переборами людишек» Ивана Грозного. Было покончено с разделением страны на «двор» и «земщину». Никто лучше Бориса Годунова не знал «дворовое» окружение царя Ивана Грозного, к которому он сам принадлежал. Однако Годунов не стал бороться за сохранение «двора» в его неизменном составе. Вместо этого он поддержал устранение из царского дворца Нагих — родственников царевича Дмитрия, а заодно с ними и других искателей ласки Грозного царя.

В первые же месяцы царствования Федора Ивановича прекратилась карьера некогда могущественного «дворового» дьяка Андрея Васильевича Шерефединова. Против него было возбуждено в Судной палате дело о злоупотреблениях по иску рязанских земских дворян Тимофея Шиловского и Иова Запол ьского[212]. Итогом стало назначение Шерефединова на службу по Коломне, что для дворцового «небожителя» было смертельной обидой. Ее он и затаил на Бориса Годунова. Впоследствии именно бывшего дьяка Шерефединова будут обвинять в насильственной смерти жены и сына Годуновых. Кроме Шерефединова в 1584 году пострадал его зять, один из любимчиков Ивана Грозного и свидетель последних часов жизни царя Родион Петрович Биркин, тоже назначенный на службу в «выборе» по Рязани. В несколько лет исчезли из царского приближения и другие представители особого «двора» Ивана Грозного, служившие в думных дворянах, — Воейковы, Зюзины, Нащокины (Алферьевы и Безнины), Пивовы[213].

Действия Бориса Годунова против Нагих обычно воспринимаются как личная месть. Однако отправление царевича Дмитрия «на удел» в Углич в 1584 году оставляло Нагим возможность почетного существования, хотя и не сравнимую с прежним царским фавором. При царевиче Дмитрии в его угличском уделе жили мать Мария Нагая, ее отец и братья. У них оставались «доброжелательные отношения» с московским двором, с которым они обменивались подарками на именины царевича, день святого мученика Уара 19 октября[214]. Правда, автор «Нового летописца» в статье «О Нагих и о приближенных царя Ивана, о поимании и о розсылках» напишет: «По преставлении царя Ивана тое же нощи шурин царя Федора Ивановича Борис Федорович Годунов с своими советники возложи измену на Нагих и их поимаху и даша их за приставы: и иных же тут же многих поимаху, коих жаловал царь Иван, и розослаша их по городом, и иных по темницам, а иных за приставы, и домы их розориша, поместья и вотчины их роздаша»[215]. И действительно, многие члены разветвленного рода Нагих (ведь не все же они напрямую были связаны родством с бывшей царицей и царевичем Дмитрием) оказались на дальних службах в казанских городах[216]. Это подтверждает их удаление из Москвы и даже определенную немилость или наказание. Но совсем не то, о чем сообщает тенденциозно настроенный по отношению к Борису Годунову летописец. Ничего необычного, по сравнению с существовавшей практикой, не происходило. Кроме одного — никого не казнили! И здесь, в начавшейся «чистке» Государева двора, «почерк» Бориса Годунова, избегавшего публичных казней, лавировавшего между близкими ему по прежней службе членами особого «двора» Ивана Грозного и аристократами князьями Рюриковичами и Гедиминовичами, уже заметен.

Устранение из дворца влиятельной группы прежних царских советников не могло пройти бесследно. Еще до того времени, когда царевич Федор был официально провозглашен царем, в первой половине апреля 1584 года в Москве случилось настоящее восстание. Выступление собравшихся в Москве из уездов дворян и детей боярских, а также стрельцов и посадских людей спровоцировало «дело» Богдана Бельского, ставшее тяжелым испытанием для новых правителей. С Борисом Годуновым, как двоюродный брат его жены, Богдан состоял в свойстве́. Для большинства же других бояр в Думе даже имена Скуратовых-Бельских были нарицательными и означали только одно — ненавистную опричнину. Вероятно, регентам царя Федора Ивановича нужно было решить, будет ли устранение влияния прежних опричников и «дворовых» людей Ивана IV полным или для них все же возможны исключения. Царскому оружничему Богдану Бельскому не досталось места в ближнем круге нового царя. Мириться с этим он не захотел, поэтому начал действовать.

Поводом для взрыва политических страстей стал местнический спор, затеянный Богданом Бельским с казначеем Петром Головиным при приеме литовского посла Льва Сапеги 2 апреля 1584 года. Все тайны русского двора сразу вышли наружу, и конфликты бояр друг с другом стали для всех очевидны. Головины, происходившие из старого боярского рода Ховриных, служили московским великим князьям уже больше ста лет, и только им передавалась по наследству должность царского казначея. Очевидно, что удар вяземского выскочки метил в самую сердцевину устоявшегося порядка вещей, при котором на первом месте были родословные, а потом уже личные заслуги. Кроме того, Головины находились хотя и в дальнем, но все-таки в свойстве́ с самим Никитой Романовичем, поэтому начатый Бельским местнический спор должен был неизбежно столкнуть Романовых и Годуновых между собой. Что и произошло — едва ли не впервые! Оказалось, что без верховного арбитра в лице Ивана Грозного бояре просто не могли справиться с властью. О случившейся распре немедленно стало известно на улице.

Автор «Пискаревского летописца» описал боярскую рознь в статье «О метеже на Москве»: «Почал в боярех мятеж быти и разделение: боярин князь Иван Федорович Мстисловской с сыном со князем Федором да Шуйския, да Голицыны, Романовы да Шереметевы и Головины, и иныя советники. А Годуновы, Трубецкия, Щелкаловыи иныя их советники, и Богдан Бельской. И похотел Богдан быти болыпи казначея Петра Головина. И за Петра стал князь Иван Мстисловской с товарищи и все дворяне, а за Богдана — Годуновы. И за то сталася прека межу ими»[217]. Сходные известия о разделении бояр «надвое» содержатся в «Новом летописце». Там главою одной из партии назван Борис Годунов «з дядьями и братьями», а «з другую сторону» указан первый аристократ князь Иван Федорович Мстиславский, а с ним Шуйские, и Воротынские, и Головины, и Колычевы, поддержанные «служивыми людьми» и «чернью московскою»[218].

Раскрыть мотивы действий Богдана Бельского до сих пор трудно, о его целях известно слишком мало. «Новый летописец» обвинял в выступлении «чернь», приписав ей напрасные подозрения в том, что «будто Богдан Белской своими советники извел царя Ивана Василиевича, а ныне хочет бояр побитии и хочет подыскати под царем Феодором Ивановичем царства своему советнику»[219]. Как видим, не один англичанин подозревал Бельского в том, что он погубил царя… Еще оказывается, что после смерти Грозного носился слух о выступлении Богдана Бельского в интересах какого-то своего неназванного «советника». Многие историки склонны видеть в этом указании отсылку к Борису Годунову. Но так ли это было на самом деле? У оружничего Богдана Бельского, как у любого другого придворного, был круг своих, прикормленных, обязанных возвышением и службой только ему людей. Как и у их патрона, положение свиты зашаталось в первую очередь, когда началось очищение Государева двора от людей, попавших туда вопреки родословным принципам. Бельский стремился сохранить «опричную» систему, когда он был угоден царю (да и сам Иван Грозный завещал сыновьям этот образец в 1572 году). Если при царе Федоре Ивановиче Богдану Бельскому не находилось места в Думе, тогда, следуя логике терявшего свои позиции оружничего, надо было изменить саму Думу. Наиболее уязвимой в новой конструкции власти оказалась неспособность царя Федора к полноценному управлению страной, слишком хорошо известная приближенному Ивана Грозного. Удар мог быть нанесен в это слабое место, и Богдан Бельский, как один из воспитателей царевича Дмитрия, его «дядька», мог заговорить о правах младшего царевича и своего подопечного на престол. Во всяком случае, в 1605 году, при Самозванце, он будет всячески прославлять свои услуги, реальные или мнимые, оказанные спасенному царевичу Дмитрию! По сведениям Льва Сапеги, сообщенным в письме 16 (26) апреля 1584 года, речь, действительно, шла о попытке переворота, при которой прежний порядок власти, установленный Иваном Грозным, должен был остаться неизменным («чтобы тот двор и опричнину соблюдал так, как его отец»); кроме того Бельский «хотел возвести на престол младшего царевича»[220]. Такой план был прямым ударом по Борису Годунову!

Борис Годунов оказался в самом перекрестье разгоревшегося конфликта. Он мог бы выступить как на стороне аристократических реформаторов, так и неродовитых консерваторов. И везде бы получил свою выгоду. В итоге Борис предпочел опричную и родовую спайку, выступив в защиту Богдана Бельского. Однако А. П. Павлов справедливо говорил о «тактическом» характере поддержки, оказанной Годуновыми Бельскому[221]. (Позднее появился памфлет, в котором Бориса Годунова обвинили в подстрекательстве Бельского к мятежу и последующем предательстве с целью использовать действия оружничего как повод для его устранения, но это еще одна экзотическая версия, обусловленная предвыборной борьбой 1598 года[222].) Все споры разрешили восставшие москвичи, когда до них дошли слухи о намерении Богдана Бельского «бояр побита» (так трансформировалось желание восстановить прежний опричный порядок). Во главе возмутившихся людей встали уездные служилые люди — «рязанцы Ляпоновы и Кикины и иных городов дети боярские». Для рода Ляпуновых это было первое появление на общероссийской сцене, и правитель Борис Годунов не простит им самовольства. Дошло до редчайшего в российской истории случая, когда восставшие, требуя выдачи Богдана Бельского, выкатили пушку против Фроловских ворот Кремля (так тогда называлось известное всем место у Спасской башни): «Приидоша же и приступиша х Кремлю и присташа к черни рязанцы Ляпоновы и Кикины и иных городов дети боярские и оборотиша царь-пушку ко Фроловским воротам и хотеша выбити ворота вон»[223]. Согласно «Пискаревскому летописцу», обвинение пало еще и на Бориса Годунова и его родственников, а дело дошло до стрельбы: «И вражиим наветом некой от молодых детей боярских учал скакати из Большего города да вопити в народе, что бояр Годуновы побивают. И народ всколебался весь без числа со всяким оружием. И Большого города ворота заперли. И народ и досталь всколебался, и стали ворочати пушку большую, а з города стреляти по них». Передавали, что в беспорядках погибло около 20 человек, а многие получили ранения[224].

На виду у выступившей толпы бояре вынужденно примирились. Договариваться с взволновавшимся «миром» выслали самых авторитетных и любимых в народе руководителей Боярской думы — князя Ивана Федоровича Мстиславского и Никиту Романовича Юрьева, а также думного дьяка Андрея Щелкалова. Положением Богдана Бельского при дворе пришлось пожертвовать. Он был отослан на воеводство в Нижний Новгород, что и успокоило Москву. «И бояре межу собою помирилися в городе и выехали во Фроловския ворота, и народ престал от метежа»[225], — записал летописец.

Бывший царский фаворит оказался повержен. Но ослабило ли это позиции будущего правителя? Богдан Бельский был из тех «друзей» Бориса Годунова, которые могли быть хуже врагов. С удалением Бельского из столицы отпала опасность его возможных интриг, на которые он был большой мастер. Однако разрыв с Бельским, если он и случился у Бориса Годунова, не был окончательным. За Богданом сохранили чин оружничего; положение воеводы в Нижнем Новгороде было вполне почетным и важным, учитывая, что этот город лежал на дороге в Казань. Доверив Богдану Бельскому «ворота» в Казанское царство, его не удалили совсем от дел. Поэтому, как ни парадоксально, но Борис Годунов выиграл и в этом случае. Ему оставалось только демонстрировать «праведный гнев», наказывая, впрочем, не так уж сильно, зачинщиков бунта Ляпуновых и других детей боярских, осмелившихся стрелять по Кремлю, пусть и в защиту самих бояр, которым, как оказалось, ничего не угрожало.

Венчание на царство Федора Ивановича произошло 31 мая 1584 года[226]. Согласно «Чину венчания», Борис Годунов и другие родственники царя и царицы Ирины Годуновой оказались на первых ролях. «Конюшему» царя, двум казначеям и дьякам было поручено перенести в Успенский собор крест и царские регалии — венец и бармы. И хотя для имени конюшего в «Чине венчания» оставлен прочерк, не приходится сомневаться, что им был именно Борис Годунов (прямо на это указывает автор «Московского летописца», оставивший подробное описание церемонии: «Последи же конюшей боярин Борис Федорович Годунов в большем наряде, а с ним всяких чинов люди»)[227]. Во время помазания на царство, по «Чину венчания», скипетр должен был держать «сродник» царя или «велможа некий». Так же было и с царским венцом; царь поручал его «держати сродичем своим, или двум большим стратегом, сиречь болярином, на златом блюде, близ себе, на уготованном месте, до совершенного времени»[228]. О почетном поручении одного из символов царской власти — «яблока», то есть державы, — конюшему Борису Годунову писал упомянутый «Московский летописец»: «И потом начата пети святую литоргею, царю же и митрополиту стоящу на горнем месте. И егда прииде время святаго выхода сь евангелием, и государь, сняв с себя царьскую шапку и поставиша на блюде, дал держати боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому, скипетр дал держати боярину князю Василью Федоровичю Скопину-Шуйскому, яблоко дал держати боярину и конюшему Борису Федоровичю Годунову»[229]. Символика поручения «державы» Борису Годунову, даже на время, была более чем прозрачной для всех наблюдателей, пусть она и не выходила за рамки обряда венчания на царство.

Другие подробности об участии Бориса Годунова в царском венчании сообщает Джером Горсей. Англичанин сам стал участником церемониальных торжеств в Успенском соборе, представляя королеву Елизавету I. Ему выделили одно из лучших мест, чтобы он смог всё хорошенько рассмотреть. Несколько лет спустя в Англии было опубликовано сочинение под названием «Торжественная и пышная коронация Федора Ивановича, царя русского…», записанное со слов Джерома Горсея. Английский купец и дипломат видел, что «лорд Борис Федорович стоял по правую руку» от царя (правая сторона считалась выше левой). Остальные Годуновы тоже был на почетных местах, особенно Дмитрий Иванович. Во время выхода нововенчанного царя Федора Ивановича из Успенского собора «скипетр и державу нес перед царем князь Борис Федорович; богатую шапку, украшенную камнями и жемчугом, нес другой князь; его шесть венцов несли дяди царя: Дмитрий Иванович Годунов и Микита Романович, братья царской крови: Степан Васильевич, Григорий Васильевич, Иван Васильевич. Таким церемониальным шествием царь подошел к великим церковным вратам, и народ закричал: „Боже, храни царя Федора Ивановича всея Руси!“»[230].

Годуновы с самого начала сплоченно встали у царского трона. Только немногие руководители Думы — Мстиславские, Шуйские и Романовы — могли поспорить с ними за влияние если не на самого царя Федора Ивановича, то на государевы дела. Новому правителю и конюшему более всего приходилось считаться с любимыми в народе боярами Романовыми, но тут вмешался несчастный случай. Один из столпов правления Ивана Грозного, боярин Никита Романович Юрьев, внезапно заболел летом 1584 года. Вероятно, сказалось напряжение, с которым приходилось преодолевать переход власти от Ивана Грозного к его сыну и одновременно племяннику Никиты Романовича царевичу Федору. На некоторое время о главе рода Романовых ничего не было слышно, в источниках он упоминается с пометой «болен». Джером Горсей передавал ходившие разговоры о том, что Никита Романович был «околдован», лишился рассудка и дара речи. От своей болезни он так и не оправился. Перед смертью ему удалось заключить с Борисом Годуновым «завещательный союз дружбы». Предчувствуя скорый уход, старый боярин поручал своих сыновей тому, кто сменил его у трона в качестве одного из главных царских советников. Об этом в своей «Повести» о Смуте написал родственник Романовых — князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский, которому можно доверять. И Борис Годунов соблюдал этот негласный договор с боярином Никитой Романовичем вплоть до того времени, пока сам не стал царем.

С остальными соперниками Борис Годунов умел справиться так, чтобы внешне это имело вполне законный вид. Оружие, испытанное им еще в местнических спорах, он обратил против князей Мстиславских, Воротынских, Шуйских, Булгаковых (Голицыных и Куракиных) и других аристократов, которые стояли у него на пути[231]. Их боярская «партия» была временным союзом, образованным по принципу «дружбы против» Бориса Годунова. И он действовал с ними по древнему правилу — «разделяй и властвуй». Спор между Бельским и Головиным стоил карьеры при московским дворе обоим местникам. Заносчивый казначей Петр Головин, надеясь на высокое покровительство князей Шуйских и вековую незыблемость рода Ховриных-Головиных при дворе, стал, по словам Джерома Горсея, «дерзок и неуважителен к Борису Федоровичу»[232]. Закончилось все падением казначея, обвиненного в растрате казны[233]. Борис Годунов и в самом деле наводил порядок, но совсем не так, как это делал скорый на казни Иван Грозный. У нового правителя со временем появилась вполне заслуженная репутация борца со взяточниками и казнокрадами. При Иване Грозном положение потомственного казначея московских царей не зависело от таких «мелочей», как корыстование из казны, достаточно было простой царской немилости. Во времена боярской розни и неустойчивого положения во власти, наступившей после смерти Грозного, свергнуть казначея можно было уже только «по закону». Петра Головина судил не один Борис Годунов, а вся Боярская дума, по решению которой он был отставлен от своей должности и приговорен к казни. В описи Посольского приказа сохранилось известие о хранившемся там архивном деле, в котором «писан боярской приговор 93-го (7093, то есть 1584/85. — В. К.) году, что приговорили бояре Петра Головина за государеву крадную казну Казенного двора казнити смертью; тут же и вине ево скаска, какова ему, Петру, чтена»[234]. Преследование казначея было публичным и гласным, но кто мог поручиться, что предъявленные ему обвинения были не придуманными или, по крайней мере, не преувеличенными?! Автор «Пискаревского летописца» вспоминал об этом громком деле: «А Петра Головина привели на площадь да обнажили, а сказали, что кнутом его бити, да пощадил царь Федор Иванович. И сослали его в Орзамас, и тамо скончался нужно»[235]. Уже в те времена все происходившее начинали связывать с именем Бориса Годунова, поэтому смерть опального казначея тоже приписали указаниям правителя. Джером Горсей даже назвал имя исполнителя «заказа» — пристава Ивана Воейкова[236]. Достоверно известно, что Борис Годунов распорядился имуществом опального Головина по своему усмотрению, сделав вклад в Симонов монастырь из его же «животов». Все это очень символично: имущество опальных считалось «нечистым», его полагалось уничтожать и больше не использовать[237].

Семья Головиных быстро поняла, что ей грозит. В декабре 1584 года в Литву бежал брат опального казначея Михаил Иванович Головин, впрочем, очень туманно объяснявший причины, побудившие его к побегу. Он больше говорил о «разрухе» и слабости власти в Москве, о своем служебном назначении воевать против черемис в Казанском крае и умалчивал об обвинениях в казнокрадстве, предъявленных брату[238]. Не без связи с этим побегом последовали уже новые опалы на род Головиных. Второй казначей и окольничий Владимир Васильевич Головин был устранен из Думы и отправлен воеводой в Чебоксары. Ему все-таки пришлось вместо своего двоюродного брата принять участие в войне с «луговыми черемисами», но уже в ранге рядового воеводы. Изгнали из Думы и окольничего Ивана Петровича Головина, отправив того на воеводство в Свияжск. Как справедливо подчеркнул А. П. Павлов, «расправа над Головиными явилась прологом к разгрому Годуновым оппозиционной знати»[239]. Однако уже в этом деле сказались своеобразные «принципы», которым следовал Борис Годунов, если считать его организатором таких расправ. Главный удар наносился по старшему в роде человеку, которого стремились навсегда отстранить от влияния на дела Думы. Для остальных родственников опала была мягче, Борис Годунов оставлял им возможности возвращения в элиту Государева двора, но тогда они должны были благодарить только его за милостивое изменение своих судеб. Повторение тяжелых историй тайной гибели опальных аристократов будет однозначно приписываться воле нового правителя, заинтересованного в смерти его политических противников. Но все ли зависело от одних Годуновых?

С Борисом Годуновым, несмотря на его молодость, действительно, пришло время считаться всерьез. Он показал свою силу и явно не думал останавливаться, собирая власть. Но стоит подчеркнуть, что если бы основой его действий было только зло, то последствия его «побед» оказались бы другими. Он умел быть справедливым, когда его гнев был обращен на тех, кто этого явно заслуживал. Он умел и прощать, хотя такое прощение почти всегда оборачивалось против него. Будь Борис более предусмотрительным злодеем, он должен был взять на вооружение методы Ивана Грозного, уничтожавшего (в прямом смысле) опальных всем «родом». При новом царе Федоре Ивановиче публичные казни становятся исключительным средством расправы, и этого нельзя было не заметить. Но как быть с устранением от дел и тайной гибелью первых аристократов государства? Со временем все зло персонифицировалось в Борисе Годунове. Со всем он умел справиться, кроме обволакивавшего его тумана мирской молвы, намеков и обвинений в смертных грехах.

Новым поводом для темных подозрений в адрес Бориса Годунова стал уход в монастырь первого опекуна царя Федора Ивановича и главы Боярской думы князя Ивана Федоровича Мстиславского. Еще со времен Ивана Грозного монашеский клобук считался самой надежной защитой от царского гнева. Иван Грозный написал целое послание братии Кирилло-Белозерского монастыря, где саркастически выговаривал им, что они чтят инока Иону — Ивана Васильевича Шереметева — выше чудотворца Кирилла: «А ныне у вас Шереметев сидит в келии, что царь…» Но сделать с ним царь уже ничего не мог. Туда же, в Кириллов монастырь, направил свои стопы и князь Иван Федорович Мстиславский. Кажется, что автор «Нового летописца» безусловно прав, однозначно связывая его решение с местью Бориса Годунова главе враждебной партии: «Борис же Годунов с своими советники надеяся на присвоение царское и их осилеваша: князя Ивана Федоровича Мстисловского пойма и сосла в Кириллов монастырь, там же и постригоша его»[240]. Однако в летописях Кирилло-Белозерского монастыря это неординарное событие почему-то осталось не упомянуто. Может быть, потому, что братия монастыря лояльно относилась к Годунову? В 1584 году был сменен кирилловский игумен, которым стал Варлаам, будущий ростовский архиепископ[241]. Следовательно, у Бориса Годунова был свой, надежный человек во главе Кириллова монастыря. Однако это опять всего лишь версия, выгодная обвинителям Годунова.

Нет никаких доказательств того, что князь Иван Федорович Мстиславский насильно был отправлен в монастырь. Положение Мстиславских в Думе не пошатнулось, так как место отца занял его сын боярин князь Федор Иванович Мстиславский. Стоит поверить официальной версии, вошедшей в наказы послам, которые должны были так отвечать на вопросы о судьбе князя Ивана Федоровича Мстиславского: князь-де «поехал молитца по монастырем». Действительно, 25 июля глава Думы совершил паломничество на Соловки, а уже в августе принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре[242]. В Латухинской Степенной книге взаимоотношения Бориса Годунова с князем Иваном Федоровичем Мстиславским вообще описаны идиллически: «В лето 7093, князь Иван Мстиславский с Борисом Годуновым велию любовь между себе имеша и о делех государских зело радеша и назва князь Иван Бориса сыном, а Борис его назва отцем себе»[243]. Как бы ни складывались в действительности отношения Мстиславских и Годуновых, по возрасту Борис Годунов годился в сыновья князю Ивану Мстиславскому. Но не это было главное, а то, что князь Иван Федорович, как прежде Никита Романович, доверил судьбу своих сыновей Борису Годунову.

Когда говорят о борьбе Бориса Годунова за власть, часто забывают, что это была действительно борьба с теми, кто не меньше его хотел быть рядом с царем или даже «коснуться» царской короны. И Борису Годунову, чтобы удержаться у власти, приходилось действовать на опережение. Так, как это произошло, например, с вдовой датского герцога, первого и единственного ливонского короля Магнуса, Марией Владимировной Старицкой и ее дочерью. Мария Владимировна — не только дочь двоюродного брата царя Ивана Грозного. Ее свойствб с царским домом укрепилось после последнего царского брака с Марией Нагой, так как мать ливонской королевны Марии Владимировны тоже происходила из рода Нагих. Борис Годунов в конце 1585 года с помощью своего доверенного лица, англичанина Джерома Горсея (если верить его запискам), осуществил операцию почти в духе истории с «княжной Таракановой». Горсей описывает, как, получив личное задание Годунова, он нашел влачащую бедственное существование в Риге ливонскую королевну и добился разрешения на встречу с нею у кардинала Радзивилла — «охотника до общества ливонских леди, самых прекрасных женщин в мире». Горсей намекал, что в таком же куртуазном ключе был расценен и его интерес к Марии Владимировне. На самом деле он имел тайное поручение уговорить ее совершить побег и вернуться в Россию, что успешно и осуществил, развеяв сомнения королевны Марии, не без основания опасавшейся, что ее заключат в монастырь. Из слов Горсея явствует, что он «очень угодил» Борису Годунову исполнением этого дела, был принят царем и Боярской думой и заслужил похвалу «за хорошую службу и за выполнение воли царя относительно королевы Магнуса, которая была благополучно доставлена в Москву». Правда, потом, когда королева Мария все-таки оказалась в монастыре, англичанин сильно «раскаивался в содеянном»[244].

В общей трактовке истории с королевной Марией Владимировной, как давно уже предупреждал Д. В. Цветаев, специально исследовавший историю герцога Магнуса и Марии Старицкой, не следует во всем полагаться на английского мемуариста[245]. Горсей сам свидетельствовал, что какое-то время по возвращении в Россию королева «жила в большом поместье, она имела свою охрану, земли и слуг согласно своему положению». О ее тайном побеге и обмане начальника стражи Горсей знал только по рассказам. На самом деле отъезд Марии Владимировны из Риги был на руку как польско-литовской, так и московской стороне. После окончания Ливонской войны и смерти короля Магнуса в 1583 году его русская семья оказалась никому не нужна. Поэтому в Речи Посполитой сочли за благо избавиться от казенных расходов, которых требовало в Риге содержание вдовы картонного короля Ливонии, присягавшего в подданство Грозному царю Московии. В Москве тоже сочли за благо вернуть королеву Марию домой. Со времени свадьбы царского «голдовника» Магнуса в Новгороде в 1573 году с 13-летней Марией Старицкой как будто прошла вечность. Возвращение королевы Марии вместе с ее маленькой дочерью в Москву позволяло забыть авантюрные ливонские проекты царя Ивана Васильевича. Да, королева Мария действительно была отправлена в монастырь — поскольку речь шла о делах династических, никто и не ожидал, что Борис Годунов поступит по-другому. Но и представлять дело так, что она полностью лишилась своего почетного статуса, было бы неверно. Сохранилась грамота о пожаловании «княж Володимеровой дочери Ондреевича, короля арцы Магнуса Хрестьяновича королевы старицы Марфы», которой из дворцовых владений было передано в вотчину богатое село Лежнево Суздальского уезда[246]. Все это говорило о почетном содержании бывшей королевы, примерно таком же, какое было, например, у отправленных в монастырь бывших жен царевича Ивана Ивановича.

Неизвестно, получил бы Борис Годунов прощение от врагов, если бы позволил им одолеть себя. А его враги, надеясь на происхождение от Рюриковичей и родство с царским домом, продолжали свою игру. Средства же их борьбы иногда оказывались сомнительного свойства. Князья Шуйские вознамерились уничтожить господство Годуновых, разорвав их родственные связи с царем Федором Ивановичем. «Радетели» интересов царства предложили царю поступить с Годуновой так же, как его дед, великий князь Василий III, поступил со своей женой Соломонией Сабуровой, отправленной в монастырь по причине бесплодия. Федора Ивановича считали слабоумным и подверженным влияниям. Но как только речь зашла о разводе с любимой супругой, царь проявил недюжинную волю. Так же резко на защиту сестры встал Борис Годунов, вмешался в события и боярин Дмитрий Иванович Годунов. Началась борьба не на жизнь, а на смерть.

Шуйские начинали интригу с далекоидущими последствиями. Со временем к династическому вопросу примешались еще внешнеполитические проблемы и все превратилось в целый исторический детектив с тайными переговорами и восстаниями. Князья Шуйские сумели привлечь на свою сторону митрополита Дионисия и некоторых московских гостей (у этого рода были давние связи с верхами купечества). Речь шла не только о личном соперничестве Годуновых с князьями-Рюриковичами. И неизвестно, кто первым встал на дорогу войны.

В роду у князей Шуйских в этот момент было два старших боярина — князь Василий Федорович Скопин-Шуйский и герой псковской обороны в 1581 году, один из «регентов», князь Иван Петрович Шуйский[247]. В высших боярских и придворных чинах служили дети бывшего главы опричной Боярской думы князя Ивана Андреевича Шуйского — князья Андрей, Василий, Дмитрий, Александр и Иван. Положение князей Шуйских при дворе казалось незыблемым, несмотря на явное усиление Годуновых. И в этом случае, как с Романовыми и князьями Мстиславскими, видно, что Борис Годунов стремился «задобрить» первых русских аристократов щедрыми пожалованиями. Князь Василий Федорович Скопин-Шуйский получил доходы с Каргополя, а глава клана князей Шуйских князь Иван Петрович сразу после смерти Ивана Грозного был пожалован кормлением Псковом, «обеима половинами, и со псковскими пригородами, и с тамгою, и с кабаки, чего никоторому боярину не давывал государь». Вопреки установившемуся правилу, московский наместник получал доходы с обеих псковских половин; кроме того, ему шли доходы с волжского города Кинешмы. Не забыл Борис Годунов и свояка — кравчего князя Дмитрия Ивановича Шуйского, которому отдали «в путь» Гороховец, жаловавшийся раньше князьям Черкасским — родственникам одной из жен царя Ивана Грозного. Шуйские вернули себе родовую вотчину суздальских князей, село Лопатничи, конфискованное прежде в царскую казну[248]. Однако и в этих, самых благоприятных для князей Шуйских, обстоятельствах найдется повод, чтобы упрекнуть Бориса Годунова. Управление Псковом подразумевало постоянное присутствие здесь боярина князя Ивана Петровича Шуйского, а это было выгодно его противникам, укреплявшим свое положение во дворце. Против Годуновых снова складывалась опасная боярская партия, во главе которой встали князья Шуйские.

Открытое столкновение двух могущественных кланов подтолкнули внешнеполитические обстоятельства. В Речи Посполитой были много наслышаны о слабости власти в Московском государстве и о том, что новый царь Федор Иванович «глуп» и неспособен к делам. Там считали вполне реальной угрозу возможного династического союза Московского государства и Австрийской империи и решили упредить или разрушить такое соглашение. В декабре 1585 года в Москву был отправлен с посольством минский каштелян Михаил Гарабурда. Он должен был показать, что в «Литве» не одобряли поисков «дружбы с чюжими и от вас далекими народы», и предложить «вечный мир» на условиях унии двух соседних государств. Дипломат заговорил о тех временах, которые могли бы наступить в случае смерти царя Федора Ивановича. Это немало удивило московскую сторону, справедливо посчитавшую «непригожим» делом даже упоминать о такой возможности при живом царе. Целью посла Михаила Гарабурды было добиться письменного обязательства об избрании Стефана Батория. Опору внутри Московского государства польско-литовская сторона видела в той части «московской рады», которая не была посвящена в переговоры с Империей (то есть в противниках Бориса Годунова, продолжавшего традиционный курс Ивана Грозного на союзнические отношения с австрийским императором). Возможности непосредственно обратиться к Думе и московскому митрополиту польскому дипломату не предоставили. Однако ему все же удалось внести раскол в ряды русской знати. Члены Думы выступили против Бориса Годунова и дьяка Андрея Щелкалова, открыто заявляя, что «сабли против польского короля не поднимут, а вместе с другими боярами хотят согласия и соединения». В конечном итоге, по мнению исследователя русско-польских отношений XVI века Б. Н. Флори, все это свидетельствовало о «готовности боярской группировки» ни более ни менее, как «отстранить Бориса Годунова от власти»[249].

Посол Михаила Гарабурда увидел «всю думу» единственный раз — при своем отпуске 26 апреля 1586 года. Но в этот момент он не мог услышать ничего из того, что подтверждало бы успех его миссии. Напротив, члены Боярской думы оказались едины в своем отказе обсуждать династическую унию с королем Речи Посполитой, а посол за время переговоров наслушался разных слов, осуждавших его миссию и грозивших в будущем неприятностями обеим странам. «Если с тобою только и дела, что ты говорил, — обращались к Михаилу Гарабурде, — то незачем тебе было с этим и ездить». Москва уже начинала не только чувствовать, но и демонстрировать свою силу. Посольскому приставу велено было намекнуть: «Теперь Москва не старая: надобно от Москвы беречься уже не Полоцку, не Ливонской земле, а надобно беречься от нее Вильне»[250].

Перечень бояр, присутствовавших на отпуске посла Михаила Гарабурды «в Набережной полате большой» 26 апреля 1586 года, и порядок их перечисления в посольских документах хорошо показывают расстановку сил в Думе. Открывал список, как и положено, князь Федор Иванович Мстиславский, вторым был назван князь Иван Петрович Шуйский, далее шли имена Дмитрия Ивановича Годунова и лишь четвертым по старшинству назван «боярин и конюший» Борис Федорович Годунов. Далее между именами братьев князей Андрея Ивановича и Дмитрия Ивановича Шуйских стояли имена других Годуновых, братьев Степана, Григория и Ивана Васильевичей. В верхней части списка оказались еще лояльные Годуновым князья Никита и Тимофей Романовичи Трубецкие. Федор Никитич Романов, только что похоронивший своего отца, оказался всего лишь на 11-м месте. Замыкали список бояр родственники и друзья Романовых ярославские князья Иван Васильевич Сицкий, Федор Дмитриевич Шестунов и Федор Михайлович Троекуров. В Думу входили также два окольничих, князь Борис Петрович Засекин и Андрей Петрович Клешнин[251].

В начале мая 1586 года в Москве произошло новое открытое волнение «мира», вызванное слухами о боярской вражде. Семена розни, брошенные послом Михаилом Гарабурдой, быстро дали свои всходы. Но и в Думе за то время, пока князь Иван Петрович Шуйский находился в Пскове, уже многое изменилось. Умер Никита Романович Юрьев, ушел в монастырь князь Иван Федорович Мстиславский, были устранены князья Воротынские и Головины, отправлены на воеводства князья Голицыны. Два года спустя после смерти Ивана Грозного в Боярской думе лишь один из оставшихся «регентов», князь Иван Петрович Шуйский, оказался лицом к лицу с Борисом Годуновым.

До нас дошел один из самых ранних памятников публицистики эпохи Смуты, созданный в связи с канонизацией царевича Дмитрия в начале царствования Василия Шуйского в 1606 году, — «Повесть, како отомсти всевидящее око Христос Борису Годунову пролитие неповинные крови новаго своего страстотерпца благовернаго царевича Дмитрея Углечскаго». Автор повести принадлежал к братии Троице-Сергиева монастыря (имя его, к сожалению, неизвестно). Он начинал перечень греховных дел Годунова именно с его столкновения с князьями Шуйскими, что будто бы явилось прологом к убийству царевича Дмитрия. Впрочем, даже этот враждебный по отношению к Годунову памятник не мог умолчать о том, что тот умел привлечь на свою сторону людей разными способами: «…сий Борис нача прелыцати многих от царские полаты приобщателей боляр и дворян, тако же и от властелей, и от гостей многих прелестию присвоил к себе, овех дарми преодолел, а иных прелщением, аки змий свистанием угрози». Достигнув такого почитания, Борис Годунов, по мнению автора повести, ополчился на князей Шуйских: «И, видя себе посреди царева синклита превышши всех почитаема, и нача славобесия дыхании обуреватися, и воздвиже ненависть на свою господию на князя Ивана Петровича Шуйского и на единокровных его братий». В дальнейшем в повести говорится о неком «всенародном собрании московских людей множества», которое готово было встать за князей Шуйских и расправиться с самим Борисом и его «сродницами». Тогда Годунов предложил подтвердить свой прежний союз с князьями Шуйскими: «и положиша веру со укреплением промеж собя, что имети любовь и доброта, яко ж де и преже». Не остановившись на этом, Борис Годунов убедил князя Ивана Петровича Шуйского выступить с «проповедью», обращенной к московскому «миру», «что им на Бориса нет гнева, ни мнения никоторого». Инцидент был улажен и мир восстановлен до тех пор, пока Годунов, по «Повести…», забыв все обещания, не расправился тайно с Шуйскими[252].

Рассказ «Повести, како отомсти…» совпадает в ряде деталей с тем, что известно о майских событиях 1586 года в Москве по другим источникам. В состав «Нового летописца» входит отдельная статья «О Шуйских и о митрополите Дионисие и о казни гостей и торговых людей». В ней Борис Годунов опять обвиняется во властолюбивом стремлении расправиться с князьями Шуйскими, которые «противляхусь и никако ему поддавахусь ни в чом». На стороне князей Шуйских выступили «гости же и всякие московские торговые люди черные». Поэтому в дело вмешался митрополит Дионисий. Ему автор летописи отводил роль третейского судьи, уговорившего бояр помириться друг с другом. А дальше в «Новом летописце» приведена яркая сцена, вероятно, записанная со слов какого-то свидетеля: «И изшедшу от митрополита и приидоша к палате Грановитой; туто же стояху торговые многие люди, князь же Иван Петрович Шуйской, идучи, возвести торговым людем, что они с Борисом Федоровичем помирилися и впредь враждовать не хотят меж себя. И выступя ис торговых людей два человека и рекоша им: „Помирилися вы есте нашими головами, а вам, князь Иван Петрович, от Бориса пропасть, да и нам погинуть“»[253]. Все так и случилось: оба торговых человека были схвачены той же ночью и сосланы «неведомо куды». Казнен был известный московский гость Федор Ногай (по прозвищу Голубь; с этим прозвищем он выведен в трагедии А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович»), что позднее заставило Бориса Годунова быть крайне осторожным «с влиятельной верхушкой столичного купечества»[254].

Однако те, кто наблюдал эту сцену со стороны, видели только «худой» мир князей Шуйских и Годуновых и знали только часть правды. Все упиралось в то, о чем ни князья Шуйские, ни поддержавший их митрополит Дионисий не заинтересованы были говорить публично. Официальной причиной последовавшей позднее опалы князей Шуйских стало обвинение в заговорщицких контактах с Речью Посполитой. Было ли оно надуманным, или князья Шуйские, как и другие русские аристократы, с сочувствием поглядывали на порядки соседнего государства? Князья Шуйские ранее были воеводами главных пограничных городов с Речью Посполитой (князь Иван Петрович — в Пскове, а князь Василий Иванович — в Смоленске). У них, конечно, имелись неформальные контакты с «державцами» соседних староств в Великом княжестве Литовском, что в обычной для пограничья системе повышенного контроля за контактами с иноземцами не могло укрыться ни от посольских дьяков, ни от Думы. В Польше и Литве у магнатерии было гораздо больше возможностей влиять на короля. Князья Шуйские, возможно, тоже стремились перенести хотя бы часть литовских порядков в московскую действительность.

Митрополит Дионисий не ограничивался одними миротворческими шагами пастыря, увещевавшего «сильных» в правлении бояр. В деле о приезде в Москву антиохийского патриарха Иоакима в июне 1586 года содержится любопытное свидетельство о возможном обращении московского митрополита Дионисия и бояр к брату цесаря Максимилиану. В свите патриарха Иоакима ехал гонец, который привез грамоту от одного из православных владык в Литве, адресованную московскому митрополиту Дионисию. Ее, конечно, прочли и немедленно отправили назад, не передавая адресату: «Да в той же грамоте писал к митрополиту непригожее дело о посылке митрополичьей и боярской к цесареву брату, будто слух их дошел, что ищут себе приязни с чюжими и з далекими народы, а мимо их короля»[255]. Это дело о якобы самостоятельной «ссылке» московских бояр и митрополита с братом австрийского императора эрцгерцогом Максимилианом представляется чрезвычайно запутанным. Послу М. Гарабурде уже были даны официальные заверения бояр, что они непричастны к такой посылке: «Нехто злодей, изменник всего хрестьянства такое злодейское слово затеял… и принес к панам-радам»[256]. Настойчивое обвинение московских бояр и митрополита в осуществлении самостоятельных контактов с эрцгерцогом несколько меняет устоявшиеся взгляды на то, что именно Борис Годунов и дьяк Андрей Щелкалов были инициаторами сближения с Империей.

Объяснение истинных причин столкновения Бориса Годунова с князьями Шуйскими содержится в свидетельстве Хронографа редакции 1617 года (то есть того времени, когда уже откипели все страсти Смуты и прежняя боярская вражда, не затрагивавшая Романовых, стала историей). Рассказ Хронографа стоит привести целиком, так красноречиво и ясно рассказано в нем о том, что стало прологом к завоеванию Борисом Годуновым исключительного положения в Думе: «Лета 7094 (1586) премудрый грамотик Дионисий, митрополит Московский и всея Русии, да князь Иван Петрович Шуйской и прочии от больших боляр и от вельмож царевы полаты и гости московския и все купецкия люди учинишя совет и укрепишася между себе рукописанием бити челом государю царю и великому князю Феодору Ивановичю, чтобы ему государю вся земля царскиа державы своея пожаловати, приати бы ему вторый брак, а царицу перваго брака Ирину Федоровну пожаловати, отпустити во иноческий чин; и брак учинити ему царскаго ради чядородия. И таковый совет уведав шурин царев Борис Годунов, и присовокупи к себе многыми дарми змиеобразныя льсти злых советников и люто, аки зверь, растерзает сих совокупление»[257]. Служивший в России в царствование Бориса Годунова швед Петр Петрей подтверждает эти слухи. В его «Реляции», опубликованной в Швеции в 1608 году, говорится, что несостоявшейся претенденткой в русские царицы была сестра князя Федора Ивановича Мстиславского[258].

Даже Борису Годунову не выгодно было объявлять об истинных причинах своего «зверского» гнева, который если он и испытывал, то все-таки глубоко прятал. Сделано было опять все так, что упрекнуть Бориса можно только в тайных расправах и странных обстоятельствах случившегося. В июне 1586 года в Речь Посполитую было направлено посольство боярина князя Федора Михайловича Троекурова и дворянина Федора Писемского. На переговорах с польскими и литовскими сенаторами в Гродно они снова столкнулись с разговорами об «унии», а по возвращении посольства в Москву 1 октября 1586 года случилось сведёние с митрополичьего престола Дионисия и устранение князей Шуйских из Думы[259]. В Литве ходили слухи едва ли не о войне в Москве, о том, что бояре Шуйские нападали на двор Годуновых, а сам правитель был якобы убит[260]. Но здесь явно выдавали желаемое за действительное. Борис Годунов справился с ситуацией. Сначала, помирившись с князьями Шуйскими, он подавил недовольство гостей и посадских людей, причем дело дошло до казней, которые уже невозможно было скрыть. В наказах послам, составленных в самом начале 1587 года, о выступлении в Москве было предписано говорить, что «земские посадские люди… поворовали было, не в свойское дело вступилися, к безделником пристали… А ныне мужики все, посадцкие люди, по-старому живут, а и везде то ведетца: лихих казнят, а добрых жалуют». Потом дошла очередь до митрополита Дионисия, отправленного в Новгородский Хутынский монастырь, крутицкого архиепископа Варлаама, сосланного в Антониев-Сийский монастырь, и князей Шуйских. Главным зачинщиком боярской розни был назван князь Андрей Иванович Шуйский со своею «братьею». Они «учали измену делать, неправду и на всякое лихо умышлять с торговыми мужики». К ним примкнул и глава клана — князь Иван Петрович Шуйский, обвиненный в том, что забыл царские милости к нему: «их потакаючи, к ним же пристал и неправды многие показал перед государем»[261]. Узнать подробнее из этих обтекаемых дипломатических формулировок о сути обвинений, предъявленных князьям Шуйским, не удается. Однако в них точно отражаются детали событий, которые уже невозможно было скрыть не только на переговорах в иностранных государствах, но и внутри страны. Конечно, устранение Шуйских из Думы надо было объяснять, поэтому в посольском наказе от мая 1587 года рассказывали, что из уважения к заслугам рода на князей Андрея Ивановича и Ивана Петровича Шуйских не было возложено «большой опалы», они были только «сосланы в деревни».

Действительно, источники подтверждают, что первоначально так и было. Князь Иван Петрович Шуйский оказался в родовом селе Лопатничи, где спокойно жил до весны 1587 года. О месте ссылки князя Андрея Ивановича Шуйского источники говорят по-разному; известно, что он окончил свои дни в Буе в 1589 году. Его брат князь Василий Иванович Шуйский находился в ссылке в соседнем Галиче.

Устранение князей Шуйских от влияния надела было в этот момент чрезвычайно выгодно Борису Годунову. В декабре 1586 года внезапно умер король Стефан Баторий, и в Речи Посполитой снова возникла ситуация бескоролевья. Борис Годунов, уже без всякой оппозиции в Думе, оказался занят планами избрания царя Федора Ивановича на опустевший польский престол (не исключались и действия на элекционном сейме в пользу австрийского эрцгерцога Максимилиана для создания антитурецкой коалиции московского царя и императора Рудольфа)[262]59. Вести переговоры на элекционном сейме 1587 года были направлены «великие послы» бояре Степан Васильевич Годунов, князь Федор Михайлович Троекуров, дьяки Василий Щелкалов (глава Разрядного приказа) и Дружина Петелин (он служил в Приказе Большого прихода). В итоге на престол Речи Посполитой, как известно, был избран Сигизмунд III, продолживший агрессивную политику Стефана Батория в отношении Русского государства. Винить в неудачном исходе выборов в Литве Борису Годунову было некого. Он сам добился того, чтобы князья Шуйские с их аристократическими претензиями не влияли на дела внутри страны и на отношения с другими государствами. Теперь все последствия этих действий новый правитель царства должен был принять на себя.

Таким образом, первые годы правления царя Федора Ивановича прошли для Бориса Годунова в постоянной придворной борьбе. Однако укрепить свою власть Борису Годунову было не просто. Ему пришлось считаться как с общим желанием уйти от практики опричных времен, так и с законными претензиями родовых аристократов на власть, утерянную ими во времена Грозного. Годунов показал себя умелым политиком, сумевшим приспособить происходившие изменения к своим интересам, каждый раз выигрывая от очередной отставки или опалы своих врагов. Понемногу он формировал вокруг себя «партию» собственных сторонников, «допущенных» к власти, куда входили прежде всего сами Годуновы, их верные союзники со времен «особого» двора князья Трубецкие и князья Хворостинины. Эта годуновская группа в Боярской думе вступила в союз с Романовыми и их сторонниками. А. П. Павлов, подробно исследовавший обстоятельства создания новой правящей элиты, усомнился «в справедливости традиционного представления о враждебности Бориса Годунова к знати вообще и его симпатиях к худородному „дворянству“». При ближайшем рассмотрении это оказывается историографическим мифом, плохо соответствующим историческим реалиям. Исследователь пришел к важному выводу о том, что «политическое лицо правительственной группировки в Думе царя Федора Ивановича определяли Годуновы и Романовы». Их объединяло то, что оба боярские роды были обязаны своим возвышением «родством с царской династией»[263]. Поэтому в 1580-х годах и не случилось ни дворянской революции бывших опричников, ни аристократического переворота бывших удельных князей. Был подтвержден самодержавный путь, насаждавшийся Иваном Грозным, только Борис Годунов стремился придать ему «человеческое лицо».

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.013 сек.)