АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Примечания. 1 Читатель может найти для себя полезным при чтении текста обра­щаться к приведенным ниже схемам 1 и 2

Читайте также:
  1. Даты. События. Примечания
  2. Подстрочные примечания к переводу Милля (1860—1862)
  3. Примечания
  4. Примечания
  5. Примечания
  6. Примечания
  7. Примечания
  8. Примечания
  9. Примечания
  10. Примечания
  11. Примечания
  12. Примечания

1 Читатель может найти для себя полезным при чтении текста обра­щаться к приведенным ниже схемам 1 и 2, дающим графическое изоб­ражение взаимосвязей между указанными системами. На схеме 1 представлены основные отношения между социальной си­стемой и общей системой ее внешних средв терминах используемой нами функциональной схемы. В столбце I перечислены функциональные категории, интерпретируемые здесь на уровне общего действия. В столбце II социальная система вычленяется из других в соответствии с ее интегративными функциями внутри системы действия. В столбце III, соответствующем столбцу IV на схеме 2, перечисляются три другие первичные подсистемы действия, являющиеся непосредственными (в рамках действия) средами социальной системы. В столбце IV представлены две среды, внутри которых функционируют системы действия, а именно: физико-органическая среда, отношения с которой опосредованы в первую очередь поведенческим организмом; и среда, которую мы называем «высшая реальность», отношения с которой опосредованы конститутивными символическими системами (т. е. религиозными компонентами) культурной системы. Наконец, в столбце V показаны два направления, в которых различные факторы осуществляют свое влияние на эти системы. Стрелка, идущая вверх, фиксирует иерархию условий, которые на каждом следующем кумулятивном уровне являются, перефразируя распространенное выражение, «все менее необходимыми, но все более достаточными». Стрелка, идущая вниз, обозначает иерархию контролирующих факторов в кибернетическом смысле. Если мы движемся вниз, контроль над все более необходимыми условиями делает возможной реализацию образцов, планов или программ. Системы, расположенные в иерархии выше, имеют более высокий уро­вень информации, а расположенные ниже — более высокий уровень энергии. На схеме 2 представлен набор анализируемых в тексте отношений, связанных с первичной структурой общества как системы, и прежде всего с социетальным сообществом. В столбце I перечислены четыре первичные функциональные категории в соответствии с их местом в кибернетической иерархии контроля. В столбце II, связанном со стол­бцом I, социетальное сообщество определяется как интегративная подсистема общества — т. е. как такая аналитически выделенная подсистема, которая характеризуется в первую очередь своей интегра-тивной функцией в более широкой системе. В столбце III указаны три другие аналитические подсистемы (функции которых также даны в отношении к столбцу I), образующие внешние среды социетального со­общества, но одновременно являющиеся внутренними подсистемами общества как социальной системы. Столбец III характеризует как про­цессы взаимообмена между ними, так и некоторые зоны их взаимо­переплетения. В столбце IV аналогичным образом детализируются первичные подсистемы действия (отличные от социальной системы), в свою очередь выступающие в качестве сред социальной системы, пред­полагая при этом тот же порядок взаимообмена и взаимопереплетения, но с другим специфическим содержанием. Наклонные пунктирные ли­нии показывают, что социетальная система в целом (а не каждая из ее отдельных подсистем) вовлечена в эти взаимообмены с различными средами действия. Наконец, в столбце V перечисляются функциональ­ные категории, в терминах которых дифференцируются системы дей­ствия, на этот раз в контексте общей системы действия, а не социаль­ной системы, как в столбце I.

2 Хороший обзор современных работ по эволюционной биологии дан в кн.: Simpson, 1950; Mayr, 1963.

3 Более детальное обсуждение проблемы отношений личности с дру­гими подсистемами действия содержится во «Введении» Джесси Пит-тса к третьей части книги Parsons et al., 1961.

4 Я использовал тезис Гоббса в качестве главного отправного пунк­та моего собственного исследования теории социальной системы (Parsons, 1937).

5 Кибернетическая теория была разработана Норбертом Винером (Ви­нер, 1968) и была применена им к анализу социальных проблем в кн.: Винер, 1958. Хорошим введением для обществоведов может служить книга Карла Дейча (Deutch, 1963).

6 Эта часть относится к отношениям между столбцом II и столбцами III и IV на схеме 2.

7 Этот и два следующих подраздела касаются отношений между столб­цами III и IV на схеме 2.

8 Навыки — это, в сущности, интернализация организмом определен­ных элементов культуры.

9 Подчеркивание роли принуждения связано с обеспечением безопас­ности для нормативного порядка. Если на повестке дня стоит вопрос о коллективном достижении цели (что обсуждалось выше), центр внимания сдвигается на эффективную мобилизацию услуг и матери­альных ресурсов. При этом адекватный нормативный порядок в по­литической системе является условием эффективной мобилизации на достижение цели.

10 Ясно, что такие приоритеты не исключают наличия двусторонних связей между рассматриваемыми уровнями. Конечно, технологиче­ские инновации, ведущие к созданию нового продукта, могут «сти­мулировать» спрос на этот продукт. Но подобное изменение всегда ставит на экономическом уровне новую проблему размещения: мо­жет ли оно быть обосновано в терминах альтернативных способов использования соответствующих ресурсов?

11 Важно не путать этот смысл с пониманием ценностей как ценных объектов у таких теоретиков, как Томас и Знанецкий, Лассуэлл, Ис­тон и Хоманс.

12 Это положение развивается в двух моих статьях, написанных с це­лью решить несколько значительно более сложных проблем концеп­туализации социального процесса (Parsons, 1963a, 1963b).

13 Это может быть случай расширения сообщества с целью избежать исключения вновь образовавшихся элементов, например младшей ветви рода, перешедшей на новое место проживания.

14 Этот анализ процесса эволюционного изменения является пересмот­ром схемы, выдвинутой нами в книге: Parsons, 1961.

15 Это следует также и из теоретических отношений, выделенных на схеме 2, особенно в столбцах I, II, III.

16 Белла в своей замечательной статье «Эволюция религии» (Bellah, 1964; Белла, 1972) использует схему пяти крупных стадий, которая не вполне соответствует предлагаемой здесь схеме. Отчасти это связано с разли­чием в подходах: Белла уделяет большее внимание культурным, а не социетальным факторам. Однако я думаю, что различие наших схем объясняется также и различием в теоретических взглядах.

Литература

· Белла Р. Н. Социология религии // Американская социология: Перспекти­вы. Проблемы. Методы. / Под ред. Т. Парсонса. Сокр. пер. с англ. М: Прогресс, 1972. С. 265-281.

· Винер Н. Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине. 2-е изд. / Пер. с англ. М.: Советское радио, 1968.

· Винер Н. Кибернетика и общество / Пер. с англ. М.: Иностр. лит., 1958.

· Парсонс Т. Общетеоретические проблемы социологии // Социология се­годня: Проблемы и перспективы. / Под ред. Р. К. Мертона, Л. Брума, Л. С. Котрелла. М.: Прогресс, 1965. С. 25-67.

· Bellah R. N. Religious Revolutions // American Sociological Review. June, 1964.

· Brown R. Words and Things. Glencoe (III): The Free Press, 1958.

· Chomsky N. Syntactic Structures. The Hague: Mouton, 1957.

· Deutch K.W. The Nerves of Government. N.Y.: The Free Press of Glencoe, 1963.

· Emerson A. Homeostasis and Comparison of Systems // R. Grinker (ed.). Toward a Unified Theory of Human Behavior. N.Y.: Basic Books, 1956. P. 147-162.

· Goody J. and Watt I. The Consequences of Literacy // Comparative Studies in Society and History. April, 1963.

· Jacobson R. and Halle M. Fundamentals of Language. The Hague: Mouton, 1956.

· Mayr F. Animal Species and Evolution. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1963.

· Max Weber on Law in Economy and Society. M. Rheinstein (ed.). Cambridge (MA): Harvard University Press, 1954.

· Nelson B. Self Images and Systems of Spiritual Direction in the History of European Civilization // S. Z. Kausner (ed.). The Quest for Self-Control. N.Y.: The Free Press of Glencoe, 1965.

· Parsons T. Structure of Social Action. N.Y.: McGraw-Hill, 1937.

· Parsons T. Some Considerations on the Theory of Social Change // Rural Sociology. September, 1961. P. 219-239.

· Parsons T. On the Concept of Influence // Public Opinion Quarterly. Spring, 1963a.

· Parsons T. On the Concept of Political Power // Proceedings of the American Philosophical Society. June, 1963b.

· Parsons Т. Some Reflections on the Place of Force in Social Process // H. Eckstei (ed.). Internal War: Basic Problems and Approaches. N.Y.: The Free Press of Glencoe, 1964.

· Parsons T. The Political Aspect of Social Structure and Process // D. Easton (ed.). Varieties of Political Theory. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall, 1966.

· Parsons T. Interaction // The International Encyclopedia of Social Sciences. 1968a. Vol. 7.

· Parsons T. Social Systems and Subsystems // The International Encyclopedia of Social Sciences. 1968b. Vol. 15.

· Parsons T. and Bales R.F. Family, Socialization and Interaction Process. Glencoe (III): The Free Press, 1955.

· Parsons T. and Smelser N. Economy and Society. Glencoe (III): The Free Press, 1956.

· Parsons T. et al. (eds.). Toward a General Theory of Action. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1951.

· Parsons T. et al. (eds.). Theories of Society. N.Y.: The Free Press of Glencoe, 1961.

· Simpson G.G. The Meaning of Evolution. New Haven (CT): Yale University Press, 1950.

· Smelser N. Social Change in the Industrial Revolution. Chicago: University of Chicago Press, 1967.

· Перевод с английского Н. Л. Поляковой

 

О ТЕОРИИ И МЕТАТЕОРИИ*

* Перевод сделан по: Parsons T. On theory and metatheory // Humboldt journal of social relations. 1979/80. Fall/Winter. Vol. 7. № 1. P. 5-16.

 

Наверное, тот факт, что в последние годы в американской социоло­гии было много дискуссий не просто о теоретических проблемах в их прямом содержательном смысле, но и о проблемах, касающихся более широких систем координат, внутри которых формулируются теорети­ческие суждения, можно считать признаком растущей умудренности американской социологии. Обдумывая, как ответить на приглашение профессора Тернера принять участие в данном коллективном труде, я счел целесообразным попытаться в общей форме высказаться относи­тельно известной истины о том, что для соответствия требованиям на­уки теория должна Зыть не только достаточно согласована с эмпиричес­кими фактами, но и иметь достаточное обоснование в том, что чаще всего мы называем философской позицией. В этой связи уже не раз от­мечалось, что в американском обществоведении слово «методология» в основном относится к исследовательской технике, тогда как в немецком употреблении оно отсылает, скорее, к философии науки, т. е. к обосно­ванию ее общих систем координат и концептуальных схем.

Поскольку лично я почти пятьдесят лет назад сделал важный шаг к научной зрелости под влиянием немецкого культурного ок­ружения, то, возможно, я более восприимчив, по сравнению с дру­гими американцами, к некоторым из этих проблем. И безусловно преобладающее интеллектуальное влияние на меня оказал Макс Вебер еще во время моего пребывания в Германии.

Ввести мою тему поможет, надеюсь, ссылка на личный опыт. В последнем семестре моего обучения в Гейдельбергском универ­ситете, а именно, летом 1927 г., случилось важное событие в жизни социологического отделения этого университета: Карл Мангейм был назначен приватдоцентом. Я посетил его вступительную лек­цию и участвовал в его первом семинаре по Максу Веберу. В Гей-дельберге Мангейм пробыл очень недолго, получив приглашение на профессорскую должность во Франкфурте, где и оставался, пока ему не пришлось, после прихода к власти нацистов, покинуть Гер­манию и переселиться в Лондон.

Хотя у меня от того времени не сохранилось никаких записей, я очень отчетливо помню острые разногласия среди участников се­минара (сам Мангейм соблюдал определенный нейтралитет) по вопросу известного веберовского определения социологии.

Позволим себе напомнить, что веберовский социологический смычок как бы играл на двух струнах. Во-первых, Вебер определял социологию как научную дисциплину (Wissenschaft — нем.), которая, в первую очередь, должна попытаться понять (deutend verstehen — нем.) действия индивидов, особенно в их социальных отношениях друг к другу. Это и было ядром знаменитой веберовской концепции Verstehen, или как это иногда называли, «субъективной точки зрения». Во-вторых, Вебер считал, что социология помимо субъективных мотивов должна развивать каузальные объяснения процесса действия, его направления и последствий.

Особых лингвистических проблем при словесном выражении этого последнего элемента обычно не возникает. «Каузальное объяс­нение» — это буквальный перевод немецкого: kausal erklaren.

В упомянутом семинаре была влиятельная группа участников, которая воспринимала эти две линии в веберовской программе для социологии как резко противоположные друг другу: можно следо­вать либо одной — либо другой, но ни при каких обстоятельствах обеим сразу. Само собой, возникли вопросы, возвращавшие к спо­рам об отношениях между естественными науками и теми, что по-разному назывались «науками о культуре» (Kuhurwissenschaften) или «науками о духе» (Geisteswissenschaften). Вебер в свое время очень энергично вмешивался в этот спор, настаивая на том, что думать надо не о выборе типа «либо - либо» в отношении той или иной системы координат, а о том, чтобы всякая научная теория подчинялась обще­му логическому обоснованию. Развивая свою аргументацию, Вебер опирался, по меньшей мере, частично, на труды Генриха Риккерта, который в мои студенческие годы еще работал. Я жадно интересо­вался этими проблемами, и собственные мои взгляды устойчиво эво­люционировали в направлении веберовской позиции.

В гейдельбергской научной среде того времени, однако, в центре внимания была феноменология. Конечно, на ее сцене еще не появлялся Альфред Шюц, не говоря уж о Харольде Гарфинкеле. Феноменологию связывали тогда, в первую очередь, с именами Эдмунда Гуссерля и Мар­тина Хайдеггера, очень заметного как раз в то время. Так случилось, что мы, студенты, были горячими приверженцами феноменологической точ­ки зрения, и это сыграло важную роль в моем личном становлении.

Можно упомянуть еще одно обстоятельство той эпохи. Мне посчастливилось иметь одним из своих учителей и устных экзаме­наторов философа Карла Ясперса. Не забудем, что Ясперс был близким другом и большим поклонником Макса Вебера. И после падения нацизма Ясперс своими трудами о нем больше всех сде­лал, чтобы утвердить положение Вебера как великой интеллекту­альной фигуры в германоязычном мире.

Недавно мне довелось еще раз вернуться к творчеству Ясперса по случаю задуманной мною краткой биографической статьи о нем для дополнительного тома к «Новой международной энциклопедии социальных наук». В итоге у меня осталось впечатление, что пози­ция Ясперса, имеет прямое отношение к теперешнему положению метатеории со всеми ее проблемами в составе социальных наук. И потому желательно использовать его позицию как отправную точку для собственных размышлений. В конце моей статьи я сде­лал вывод, что именно Ясперса можно считать «философом для об­ществоведов». Попробуем разъяснить смысл этого суждения.

Наиболее узнаваемым философским ярлыком, применимым к Ясперсу, будет, вероятно, «экзистенциалист». Но существует много разновидностей экзистенциализма, и версия Ясперса имеет мало общего и с версией Сартра, и с версией Хайдеггера. Своей обще­признанностью этот ярлык в особенности обязан тому, что Ясперс очень широко использовал понятие existentz как центральное в сво­их рассуждениях. Но в смысле общефилософской позиции Ясперс был, в основном, кантианцем. Я могу поручиться за это, так как прошел под его руководством семинар по книге Канта «Критика чистого разума», и, безусловно, кантианство было общим связую­щим звеном между Ясперсом и Вебером.

Мне кажется, что есть два главных частично совпадающих раз­личения, которые надо иметь в виду, чтобы правильно истолковать ясперсовскую версию кантианской точки зрения. Первое — это известнейшее противопоставление субъекта и объекта, которое в современной философии, без сомнения, восходит к Декарту. Фило­софские разветвления этой понятийной схемы поистине сложны. Но в жизни современной науки меня поражает факт, что соотноше­ние между указанными понятиями, по-видимому, так же спорно, как было всегда. В каком-то смысле феноменологическое движе­ние можно считать своеобразным итоговым мятежом против объек­тивизма и во многих отношениях мятежом против привилегирован­ного положения естественных наук. Все эти проблемы были тесно связаны с немецкими спорами о методологии с их чисто немецким противопоставлением наук о природе и наук о культуре.

В этом контексте Ясперс, как мне кажется, сделал большой вклад в философское обоснование веберовской попытки отрицать пригод­ность выбора типа «либо - либо» в пользу поисков пути включения методологических компонентов обоих родов в некую «социальную науку», генерализирующую науку об обществе. Социология на языке Вебера явно была общим названием для такой социальной науки или, как я предпочел бы выразиться, для наук о действии. Веберов-ское verstehen безусловно отсылает к субъективной точке зрения дей­ствующего лица, действователя. Это понятие представляет собой обобщение декартовского понятия познающего субъекта, противо­стоящего внешнему по отношению к нему миру объектов. Способ включения декартовской формулы субъектно-объектных отношений, к примеру, в дюркгеймовскую систему координат, думаю, относи­тельно хорошо известен.

По-моему разумению, Ясперс пытался поддерживать точно выве­ренный баланс между субъективизмом и объективизмом, все время настаивая, что оба подхода важны и незаменимы и что потребность в их объединении велика. В отличие от многих приверженцев субъекти­вистских традиций мысли, он не испытывал ни малейшего презрения к устоявшимся, признанным наукам. Но одновременно он отважился исследовать философские глубины и возможности субъективной точ­ки зрения. Его понятие Existenz было, по сути, попыткой сформулиро­вать пограничные условия субъективного состояния человека.

По моему мнению, то, что делал Ясперс, было исследованием на философском уровне некоторых из этих глубинных отношений между объективным и субъективным. При этом он использовал свою кантианскую позицию как общую систему координат или как операционную базу. Особенно важны здесь были два ключевых понятия кантовской философии: трансцендентальное и трансцен­дентное. Напомним, что в «Критике чистого разума» Кант тракто­вал категории познания (понимания) как трансцендентальные по отношению к чувственным данным. На высочайшем уровне абст­ракции эти категории имеют основание в том, что Кант называл «трансцендентальным единством апперцепции». Вопреки повторя­ющимся попыткам эмпирицистского* обоснования познания (все они возвращают к докантовским временам Дэвида Юма), Кант и посткантианские теоретики настойчиво доказывали, что должен су­ществовать элемент, необходимый для обоснования познания и не­сводимый только к сигналам, поступающим из эмпирического мира. Именно этот трансцендентальный компонент эмпирического позна­ния лежит в основе синтеза познающего субъекта и познаваемого объекта, действующего субъекта и ситуационного мира, в котором осуществляется действие. В известном смысле, однако, существует и более фундаментальный уровень — уровень трансценденции. И для субъективного аспекта этого наиболее фундаментального обоснования познания Ясперс использовал понятие Existenz.

* Эмпирицизмом Парсонс обычно называет узко догматическую, но претен­дующую на универсальность версию философии эмпиризма, характеризуемую наивной верой, будто научное познание дает полное отражение реальности вне нас. Лишний слог в термине «эмпирицизм» по сравнению с обыкновенным «эм­пиризмом» вносит примерно тот же осудительный оттенок, что и термин К. Поп-пера «историцизм» по отношению к «историзму». — Прим. перев.

Возможно, для поставленных в статье целей достаточно и тако­го отслеживания этой линии в мышлении Канта - Вебера - Яспер-са. Мне, однако, кажется полезным сосредоточиться на некоторых важных соображениях о существующей ситуации в обществоведе­нии, а внутри его — о положении в социологии. Я уже обращал внимание в связи с моим гейдельбергским опытом на значение от­ношения между Вебером, Ясперсом и другими «неокантианцами», с одной стороны, и феноменологическим движением — с другой. Тот факт, что с недавнего времени феноменология заняла выдаю­щееся место в социологических дискуссиях в США, придает осо­бый вес тому, что происходило в Германии моих студенческих дней и что не утратило актуальности до сих пор.

Не менее важная проблема выработки собственного отноше­ния к существующим подходам касалась бихевиористского дви­жения. Я вплотную столкнулся с ним после моего возвращения из Гейдельберга. В те дни движение сперва вращалось вокруг идей Дж. Б. Уотсона, а затем, в интеллектуально гораздо более утончен­ных формах, вокруг трудов Кларка Халла в психологии. Лично для меня все это представляло большой аналитический интерес при разработке структуры социального действия. По-видимому, здесь уместна параллель с тем, как позже появление Альфреда Шюца в качестве пропагандиста социальной феноменологии было уравно­вешено появлением Б. Скиннера в качестве апостола бихевиоризма.

Можно сказать, что в известном смысле бихевиоризм является посягательством на науки о действии со стороны, как бы я выра­зился, глубоко укоренившихся предрассудков «сциентизма» с его многообразными формами обоснования веры в то, что так называемые естественные науки имеют ответы на все важные пробле­мы, которые я с недавних пор стал называть предельными усло­виями человеческого существования, человеческим уделом. В книге «Структура социального действия» я рассматривал эти проблемы, в частности, в контексте позитивистской традиции.

Опираясь на традиции французской социальной мысли (особенно в форме, приданной им Дюркгеймом) можно, пожалуй, утверждать, что мышление Канта - Вебера - Ясперса предполагает не просто некую «нейтральную идейную полосу» между субъективистами феноменоло­гического вероисповедания и объективистами бихевиористского толка, но и (при надлежащей интерпретации) существование обширной, по-настоящему объединяющей их теоретической платформы1. По крайней мере, в этом направлении я строил и пытался развивать собственную метатеоретическую позицию. Идея такого же синтеза, как мне кажется, стала для некоторых целей путеводной нитью в концепции, недавно мною опубликованной, — теории «условий человеческого существова­ния», как еще одного шага в развитии моей общей теории действия, выдвинутой ранее. Попытаемся обрисовать несколько главных принци­пов этой метатеоретической позиции. Мы можем начать с утверждения, что всякое знание, которое претендует на что-то похожее на научную достоверность предполагает реальность и познаваемых объектов, и по­знающего субъекта. Я думаю, можно пойти дальше и заявить, что для успешного познания необходимо некоторое сообщество познающих, способных общаться и обмениваться информацией друг с другом. Без такой предпосылки, по-видимому, было бы трудно избежать ловушки солипсизма. Так называемые естественные науки не приписывают «ста­туса познающих субъектов» объектам, с которыми они имеют дело. Вне всякого сомнения, фактически так поступают на другом конце научного спектра — в общественных и гуманитарных науках. Однако многие явления из области околочеловеческого поведения и многие из конкрет­ных человеческих существ пребывают в промежуточной зоне, где изу­чаемые объекты трактуются как не вполне сознательные, преднамерен­но действующие, «интенциональные» субъекты. Возможно, наилучший термин, в одном слове выражающий существо таких субъектов-объек­тов, — это «целенаправленные», который применяется к некоторым ас­пектам их поведения.

Я полагаю, довольно многие согласились бы, что проявления истин­но человеческого (в отличие от животного) поведения подразумевают приписывание действующим лицам, как и ученым, познающим их дей­ствия, того, что Вебер называл «субъективно предполагаемым смыслом» действия. Категория субъективно предполагаемого смысла требует, что­бы наблюдаемые единицы (термин, свойственный скорее теории инфор­мации) обязательно толковались не просто как обыкновенные эмпири­ческие объекты, а как объекты, имеющие смысловое содержание, которое надо понять. Это наиболее очевидно, например, в случае лингвистичес­ких символов, будь они физическими объектами в виде «письмен» или воспринимаемыми на слух сигналами, которые мы называем «речью». Здесь, однако, не место углубляться в лабиринты теории символизации.

В свете сказанного наиболее отличительным свойством соци­альных наук будет то, что изучаемые ими сущности должны рас­сматриваться и как объекты, и как действующие субъекты и что это двуединство применимо к их ориентациям друг на друга, а также к отношению наблюдателя с объектами его наблюдения. Следова­тельно, в том или ином смысле, «субъективные состояния созна­ния» должны поддаваться объективации. Это именно тот пункт, на котором застряло бихевиористское движение. Оно было склонно в принципе отрицать, что такая объективация вообще возможна.

Со времен Вебера очень важные для нас результаты дало развитие теории информации и кибернетики. Оно внесло огромный вклад в рас­чистку бесконечных завалов разноречивых мнений относительно мате­риальных и идеальных факторов в человеческой деятельности, или, как это иногда называют в немецкой литературе, Realfaktoren и Ideal-faktoren. Хотя сам Вебер не мог знать о еще не существовавшей в его время кибернетике, мне кажется, что его видение, к примеру, отноше­ний между экономическими и религиозными интересами созвучно ее подходу. Подобное можно сказать и о Фрейде, который, используя свою знаменитую метафору об отношениях лошади и всадника, сим­волизирующих Id и Ego в психоаналитической теории личности, очень хорошо понимал, что хотя лошадь намного сильнее любого всадника-человека, но при соответствующих условиях умелый всадник все же способен контролировать поведение лошади.

Мне думается, что сегодня научный прогресс требует идти даль­ше кибернетических теорий. Категория информации, столь заметно (развитая и универсально использованная последним поколением ученых, по существу сформулирована на количественной основе. Правда, различные комбинации элементарных единиц информации, битов, способны порождать весьма разнообразные структуры, кото­рым, кроме количественных оценок, можно приписывать смысловое содержание. К примеру, при исчислении информационно-пропуск­ной способности телефонных линий вполне допустимо совершен­но абстрагироваться от содержания переговоров по этим линиям. Существенным продвижением за пределы количественной теории информации стала так называемая семиотическая проблематика, наиболее основательно изучаемая в лингвистике. Кажется вполне ясным, что к категории информации, отличаемой в кибернетической теории от энергии и материи, должна быть добавлена категория зна­чения (смысла) на уровне абстракции, подобном лингвистическому уровню. Можно оставить открытым вопрос о том, содержит ли во­обще такого рода значения или в какой мере содержит передача информации через гены в механизме органической наследственно­сти. Но на уровне человеческого действия нет никаких причин со­мневаться в существенно важной роли значения (смысла), форму­лировки и передачи информационных сообщений.

Оглядываясь назад, я, полагаю, способен относительно ясно видеть, что двигался в рамках веберовской традиции и в контексте современной социальной теории во время разработки комплекса парных категорий, которые позже стал называть схемой перемен­ных образцов ориентации действующих систем*. Все разработки прямо опирались на различение субъекта и объекта и обобщали это различение, выходя за пределы эпистемологического уровня и свя­зывая познавательные компоненты человеческого действия с дру­гими составляющими его элементами (эмоциональными и т. п.).

* Более привычное название на русском языке — «схема типовых (стандарт­ных) переменных», но оно плохо раскрывает смысл парсоновского термина «pattern variables». — Прим. перев.

 

Я делал это, принимая во внимание существование закономерной симметрии в отношениях субъекта и объекта, действующей системы и ситуации и прочие вещи в том же роде. Система координат, кото­рую я многие годы называю системой действия, в основных чертах сложилась у меня под прямым влиянием Вебера и в результате новых размышлений об этом влиянии. Эта система прочно определи­лась ко времени написания «Структуры социального действия», опубликованной в 1937 г. Прежде чем оставить веберовскую тему, можно отметить один особенно важный аспект из тех, которые при­влекали мое внимание к мысли Вебера. Это была проблема приро­ды экономического действия как особой аналитической категории и способа, каким его следовало бы толковать, чтобы оно согласова­лось со всеми остальными составными частями сложного мира социального действия. Очевидно, это было центральной темой и в собственной работе Вебера и вообще темой, которая глубоко про­никла в интеллектуальную культуру того времени (как интересова­ла ее и после), особенно, конечно, в связи с использованием катего­рии капитализма, ее многочисленных вариантов и ее антонима — социализма. Главным здесь был тот общий смысл, в каком экономи­ческое действие высвечивало проблему природы рациональности в многосложной ситуации человеческого действия, взятой в целом. Во всяком случае, для меня эти соображения были особенно важны при закладке фундамента того, что я теперь вижу как метатеоретический рабочий каркас, называемый схемой переменных образцов ориента­ции для индивидуальных и коллективных действующих систем.

Так вышло, что в моей интеллектуальной биографии схема пере­менных образцов, построенная вначале на обобщении отношения «субъект - объект», оказалась матрицей того, о чем сегодня я думаю как о наиболее важном, единственном в своем роде метатеоретиче-ском инструменте, который играл значительнейшую роль в моей соб­ственной работе и в работе самых разных партнеров, с которыми я сотрудничал многие годы. Здесь я имею в виду построение, обычно именуемое четырехфункциональной парадигмой. С формальной точ­ки зрения она была всего лишь результатом особого способа комби­нирования элементов из схемы переменных образцов. Все эти эле­менты, так или иначе, входили в арсенал понятий, менявшихся на протяжении многих лет до окончательного формирования парадиг­мы. Этот арсенал включал также весьма значимую проблемную об­ласть (она никогда не исчезала полностью, но иногда оттеснялась на задний план), а именно, проблему личности в связи с коллективист­ской ориентацией. Эта проблематика отнюдь не ушла из рассмотре­ния, но в контексте новой парадигмы явно получила другое назначение и относится к другому уровню анализа, чем восемь (или четыре пары) переменных образцов ориентации действия, послуживших исходной комбинаторной базой при введении окончательной схемы четырехфункциональной парадигмы.

В свете моих сегодняшних взглядов, особенно важным кажется, что отношения между компонентами переменных образцов отбира­лись в четырехфункциональную парадигму параллельно отбору от­ношений по линии «субъект - объект». Попутно заметим, что в этом явственно сказались результаты моих предшествующих теоретиче­ских разработок. Конкретной новой комбинацией, которая имела наи­большее значение в начале развертывания парадигмы, была комби­нация элементов из категорий «универсализм» и «специфичность», если использовать широко известные обозначения из общей схемы переменных образцов ориентации действия. Мои собственные эм­пирические применения этой схемы, вплоть до настоящего момента, в основном сосредоточивались на уровне социальной системы, а внутри этой системы типом действия, который, по-видимому, лучше всего соответствовал комбинации «универсализм - специфичность», было экономическое действие. Применение этой формулы к эконо­мическому поведению позволило разработать относительно система­тические способы артикулированного соединения экономической деятельности с другими сферами деятельности. Все эти вопросы потом прошли через долгую и запутанную историю попыток кон­цептуализации и пересмотров и т. п., но, определенно, размышления о природе и месте экономического поведения были главной точкой отсчета в развитии общей теории социального действия.

Перечисление всех шагов в эволюции схемы переменных об­разцов и ее толкований, вышло бы далеко за пределы этой статьи. Но в качестве только одной иллюстрации сложностей, связанных с развитием метатеории в представляемом здесь смысле, напомню затруднения в моей стггье «Pattern variables revisited» («Еще раз о переменных образцах»), написанной в 1960 г. в ответ на провока­ционную просьбу профессора Роберта Дубина прояснить, о чем собственно идет речь в схеме переменных образцов.

На этом очередном этапе развития схемы, которое большей ча­стью состояло в ее формализации, мне удачно помогал не только Уинстон Уайт, но, к возможному удивлению многих, и Харольд Гарфинкель. Ключевым тогда оказалось соображение, что, если бы каждый из двух комплексов переменных образцов ориентации, а именно комплекс, характеризующий субъективные ориентации, и комплекс, характеризующий модальности познавательного отноше­ния к объектам ситуации, удалось истолковать в категориях функ­ционального анализа, то они соединились бы в некоем третьем ком­плексе, который и стал бы четырехфункциональной парадигмой. Эта новая схема должна была сыграть объединяющую роль внутри более общей схемы действия, которая продвинулась к тому време­ни достаточно далеко, чтобы позволить реализовать такой уровень формализации. Я долго придерживался взгляда, что одно из боль­ших достоинств формализации — заготовка впрок для будущих кон­кретных исследований множества логически связанных категорий-ячеек, так что если какие-то из этих ячеек оказываются пустыми, то это само по себе ставит перед нами проблему: либо такие ячейки надо заполнить подходящим эмпирическим материалом, либо сде­лать вывод, что с их формально-логической организацией не все в порядке, и надо внести в нее поправки. Тогда мы попытались запол­нить пустые ячейки, которые составляли адаптационный квадрат че­тырехфункциональной схемы при шестнадцатиячейном уровне ее дифференциации. В то время, однако, результаты внесения схемы переменных образцов в эти ячейки, мало что значили в любом из возможных эмпирических истолкований. Но со временем нашлись зачатки осмысленных толкований, которые от случая к случаю раз­вивались и, в конце концов, приняли весьма содержательную форму. Размышления на эту тему вращались вокруг различения внутрен­ней и внешней среды живой системы. Идея такого различения при­шла ко мне из биологических источников, а именно, от У. Каннона и Л. Хендерсона. До своего более или менее ясного оформления она прошла очень долгий путь, связанный в особенности с новым обра­щением к Дюркгеиму лет десять назад, когда я начал понимать, что он имел, по сути, ту же самую основную идею разделения внутренней и внешней сред действия. Его концепция milieu social, социальной сре­ды, сформулирована с точки зрения индивидуального действующего лица и была способом концептуализации ситуации, в которой действия этого лица должны протекать. Этот вывод еще больше убедил меня, что область применения четырехфункциональной схемы не ограничивается уровнем собственно человеческого действия, но, вероятно, при­менима к любым живым системам вообще. И, конечно, мне было дав­но известно, что идея функционального анализа широко применяется ко многим явлениям вне сферы собственно действия.

Новое важное звено в процессе формирования логически связ­ной системы понятий пришло ко мне с идеей еще одного биолога, Альфреда Эмерсона. Идея заключалась в том, что существует извест-«ная связь по аналогии (не выходящей за пределы здравого смысла биологов) между геном, или генетической наследственностью инди­видов, и символом, который я назвал бы культурным наследием сис­тем коллективного действия, то есть социальных систем. По-види­мому, это очень хорошо согласуется с теми ролями и функциями, которые Бейлз, Шилз и я приписывали подсистеме поддержания (культурного) образца в системах действия. Если принять эмерсонов-скую аналогию, то ее можно было бы принять как еще один довод в пользу того, что четырехфункциональная схема пригодна для анализа живых систем вообще, а не только для систем человеческого действия. Разумеется, биологическое понятие адаптации к тому времени уже было обобщено Смелзером и мною в таком духе, что дарвиновское ее значение стало ассоциироваться с адаптационным значением эконо­мики в человеческих социальных системах.

Последней из четырех главных категорий четырехфункциональ-ной схемы, в процессе формирования приобретшей более обобщен­ное значение, чем ожидалось первоначально, была категория целе-достижения. Ее история в исследованиях человеческого действия, поведения и вообще живых систем чрезвычайно долгая и сложная. Думается, мы были правы, когда использовали слово «цель» имен­но в этой связи еще на ранней стадии развития нашей схемы. Стоит припомнить, например, старые и порой ожесточенные споры между психологами, стремившимися использовать слово «цель» (в особен­ности покойным Эдвардом Тоулманом), и теми из них, кто утверж­дал, что это вводит в науку абсолютно неприемлемую телеологию. Цели в том смысле, в каком их обсуждали психологи, изучавшие поведение крыс, и цели в смысле, в каком Вебер использовал отношение «цель - средства» в качестве некоего центрального пун­кта своего анализа, могут показаться столь далекими друг от друга, что не найдется ничего общего при попытке установить связь между ними. И это не говоря уже о категории смысла, как его использовал Вебер применительно к религиозным сюжетам.

Далее я собираюсь остановиться на своих последних разработках, возможно, столь предварительного, незаконченного характера, что их не стоило бы пока публиковать. Но, надеюсь, мне позволительно вос­пользоваться привилегией престарелого ученого и высказаться безот­лагательно. Я хотел бы зафиксировать два главных момента. Первый, что категория целедостижения имеет особое отношение к категории времени. Как все мы хорошо знаем, время было чрезвычайно спорной и, в определенных отношениях, таинственной категорией во множе­стве преимущественно философских попыток понять условия челове­ческого существования. Как это часто бывает, те или иные ключевые проблемы вертятся и организуются вокруг чего-то, по-видимому, очень простого. В данном случае, вокруг соображения, что действующая живая система (короче, агент, «действователь» применительно к чело­веку), будучи ориентированной на определенное будущее состояние какой-то среды и разбираясь в значении или отношениях этой среды, должна характеризоваться сильным «взаимопроникновением» между, с одной стороны, значением содержания явлений среды как объектов познания и ее вероятным будущим развитием и, с другой стороны, внутренним состоянием самой действующей единицы. Это равносиль­но утверждению, что значимость элемента времени ярче всего выяв­ляется в контексте того, что мы называем целевой ориентацией. Пока существует представление о цели, достигаемая цель — это всегда бу­дущее состояние дел. Если бы оно существовало в настоящем време­ни, думать об этом состоянии как о цели значило бы попросту думать логически противоречиво.

Поэтому вполне разумно предположить, что адаптивная способ­ность живых систем по отношению к окружающим их средам должна включать какое-то временнуе измерение, какую-то длительность спо­собности выбирать разные возможные пути при установлении при-способительных связей с этими средами. Совершенно ясно, что такие допущения содержат идею некоторой автономной независимости дан­ной живой системы по отношению к ее среде. А от этой идеи не так уж далеко до разговоров об ограниченном, но существенном «контро­ле» со стороны действующей системы не столько над самой средой, сколько над взаимоотношениями такой системы и среды. Эти краткие суждения никоим образом не исчерпывают всех сложностей в отно­шениях понятия действия как системы координат для теоретического обществоведения и понятия времени. Однако во всем этом была зача­точная идея, которая постепенно выросла в интуитивное прозрение или убеждение (или как там это еще называется), что четырехфункци-ональную схему следует рассматривать как «пространственно-времен­ную» систему координат для анализа живых систем.

Если вспомнить феноменологические дискуссии, то в них осо­бенно выдающееся место занимала проблема временных отноше­ний. Шюц, к примеру, много и специально занимался тем, как вы­глядят на фоне ньютоновской концепции физического пространства и физического времени тонкие различия между, как он говорил, «потому что» мотивами и «для того, чтобы» мотивами. Эти поиски имеют для меня смысл и дают надежду, что избранный мною путь интерпретации четырехфункциональной схемы может оказаться довольно удачным. Главная моя мысль при этом такова, что детер­минизм имеет отношение ко времени в том же смысле, какой имеет в виду избитая фраза «что случилось — то случилось», с баналь­ным выводом из нее, что никогда уже нельзя будет вернуться назад во время, когда это «что» еще не случилось. Но для живых систем с их огромным разнообразием степеней свободы ориентация на будущее означает множество возможностей выбора вероятных со­бытий, которые могут случиться, а могут и не случиться. И это кажется мне метатеоретическим обоснованием понятия свободы, осо­бенно подходящим к ситуации человеческого действия.

С распространением эйнштейновской теории относительности ученое сообщество привыкло к идее пространственно-временного континуума вместо прежней раздельной трактовки пространства и времени. Фактически, именно мысль о возможности интерпрета­ции четырехфункциональной схемы в этом контексте ускорила са­мую последнюю фазу ее развития, о которой я теперь сообщаю. Не Думаю, однако, что этот представляемый мною набросок был бы очень полезным, если бы все сводилось лишь к постановке вопро­са об абстрактности введения временного измерения в систему дей­ствия. Ясно, что в обсуждаемом контексте особенно важно понятие живых систем как систем ограниченных, когда определенная система имеет границу по отношению к своей внешней среде и, следовательно, создает для своих функционирующих единиц какую-то внутреннюю среду, которая отличается от внешней среды данной системы в це­лом. Мне кажется, что классическое суждение о природе этого от­личия высказал У. Каннон: внешняя среда во многих важных отно­шениях более изменчива, чем среда внутренняя. Можно напомнить, что его первой впечатляющей иллюстрацией этого тезиса было под­держание постоянной температуры тела у млекопитающих и птиц. Само собой понятно, что температура окружающей среды колеблет­ся в гораздо более широком диапазоне, чем температура живых тел, и это поясняет идею стабильности «внутренней среды».

Это различение внутреннего и внешнего, в свою очередь, относит­ся и ко времени. Если внутренняя и внешняя среды должны быть «при­способлены» друг к другу, тогда эти процессы приспособления не могут осуществляться и действительно не осуществляются мгновен­но. Выражаясь банально: «они требуют времени». И это одно из на­ших фундаментальных обоснований важности времени в метатеоре-тической системе координат для построения теории живых систем. Далее можно, разумеется, на все лады и почти бесконечно разрабаты­вать вариации на эти темы и в итоге получить не журнальную статью, а целую книгу. Но здесь не место для упражнений в таком роде.

В заключение вернемся к заглавию, которое я дал этой статье. Положения, которые я в ней рассматривал, начиная с различения субъекта и объекта, продолжая замечаниями о переменных образцах ориентации действия и кончая четырехфункциональной парадигмой, не составляют теории в обычном смысле слова. Они не составляют, как часто выражаются в философии науки, суждений типа «если - то», таких, как суждения, устанавливающие определенное отношение меж­ду увеличением и/или уменьшением массы и скорости в системе нью­тоновской механики. Указанные положения располагаются на другом уровне, и отличия этого уровня оправдывают мое использование тер­мина «метатеория», анализ которой и есть, как я понимаю, методоло­гия в немецком, а не в американском смысле слова. Термин, который я нашел самым подходящим для характеристики такого уровня кон­цептуализации, — это термин «система координат».

Мне кажется очень важным, по мере роста интеллектуальной изощренности американского ученого мира вообще и его общество­ведческого сектора, в частности, сохранять совершенную ясность в различении двух вышеописанных уровней теоретизирования и из­бегать их смешения. Не следует использовать один и тот же термин без предварительного тщательного определения области его при­менения как на обоих уровнях, так и по отдельности на каждом, а также без предупреждения о переходах от одного уровня к друго­му. Опасность несоблюдения таких различений в том, что ожида­ния и критические замечания, свойственные одному уровню теоре­тизирования, будут бездумно переноситься на другой.

По-моему мнению значительную часть работы, проходящей под рубрикой «специальная теория», следовало бы проанализировать, привлекая теоретические суждения в духе данной статьи. Это мог­ло бы затронуть такие проблемы, например, как вопрос о путях, какими определенные аспекты в развитии современного индивиду­ализма привели к определенным анемическим проявлениям типа высоких показателей самоубийств, разводов и т. п.

Однако проблемы общего статуса четырехфункциональной парадиг­мы, схемы переменных образцов ориентации и системы координат в категориях действия не являются в этом специальном смысле теорети­ческими проблемами. Думаю, что я научился различать эти тонкости прежде всего под воздействием учения А. Н. Уайтхеда. Его книга «На­ука в современном мире» была для меня истинным откровением. Он сделал кристально ясной ньютоновскую систему координат: трехмер­ное прямолинейное пространство (которое теперь, по-моему, можно назвать «не-взаимопроницаемым» с линейным временем), понятия ско­рости и движения составили метатеоретическую схему, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть простыми процедурами эмпирической верификации и ее противоположности — фальсификации. Такая систе­ма координат работает на интеллектуальный прогресс научных дисцип­лин совсем на другом уровне. И мне кажется, что наш долг — прила­гать максимум усилий для аналитического различения этих уровней, теории и метатеории, и ясно указывать, когда мы говорим о явлениях одного уровня, а когда — о явлениях другого.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.014 сек.)