АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

ГЛАВА 18. Мои наручные часы показывали два часа

Читайте также:
  1. I. ГЛАВА ПАРНЫХ СТРОФ
  2. II. Глава о духовной практике
  3. III. Глава о необычных способностях.
  4. IV. Глава об Освобождении.
  5. XI. ГЛАВА О СТАРОСТИ
  6. XIV. ГЛАВА О ПРОСВЕТЛЕННОМ
  7. XVIII. ГЛАВА О СКВЕРНЕ
  8. XXIV. ГЛАВА О ЖЕЛАНИИ
  9. XXV. ГЛАВА О БХИКШУ
  10. XXVI. ГЛАВА О БРАХМАНАХ
  11. Апелляция в российском процессе (глава 39)
  12. В странах, в которых глава государства наделен правитель-

 

Мои наручные часы показывали два часа. Дождь за сломанными ставнями, закрывавшими как двери, так и окна, ослаб, я свернулся в красном бархатном кресле, радуясь пламени в кирпичном камине, но опять дрожал и страдал от знакомых приступов изнуряющего кашля. Но, естественно, вот‑вот наступит момент, когда о подобных вещах беспокоиться будет нечего.

Я выложил Луи всю историю.

В припадке смертной искренности я описал все свои ужасные, загнавшие меня в тупик ощущения, начиная с разговоров с Рагланом Джеймсом и кончая самым последним печальным прощанием с Гретхен. Я даже рассказал ему свои сны, сны о нас с Клодией в той самой больнице, о нашем разговоре в воображаемой гостиной в номере отеля восемнадцатого века, о грустном, ужасном одиночестве моей любви к Гретхен, потому что я знал, что в сердце своем она считает меня сумасшедшим и любит меня только по этой причине. Она рассматривала меня как своего рода блаженного идиота, не более того.

Все завершилось, все уже кончено. Я понятая не имею, где искать Похитителя Тел. Но я должен его найти. А поиски эти начнутся только тогда, когда я снова стану вампиром, когда это высокое сильное тело накачается сверхъестественной кровью.

Как бы слаб я ни был, если во мне будет течь кровь одного лишь Луи, я все равно стану в двадцать раз сильнее и смогу позвать на помощь остальных – ведь никто не знает, что за молодой вампир из меня выйдет. Как только это тело изменится, у меня, естественно, появится телепатический голос. Я смогу умолять о помощи Мариуса, или вызвать Армана, или даже Габриэль – да, мою возлюбленную Габриэль, так как она больше не будет моей дочерью и сможет меня услышать, что при нормальном порядке вещей – если такое слово уместно – невозможно.

Он сел за письменный стол, не вспоминая, разумеется, о сквозняках и о дожде, плещущемся за ставнями, и, не перебивая, слушал меня, – с выражением боли и удивления наблюдая, как я в возбуждении вскакиваю на ноги и бегаю по комнате, продолжая свой рассказ.

– Не суди меня за мою глупость, – взмолился я. Я еще раз напомнил ему о моей пытке в пустыне Гоби, о странных разговорах с Дэвидом, о видении Дэвида в парижском кафе. – Я пошел на это, находясь в состоянии отчаяния. Ты же понимаешь, почему я так поступил. Тебе не нужно объяснять. Но теперь необходимо все исправить.

Теперь мой кашель почти не прекращался, и я лихорадочно сморкался в жалкие бумажные платочки.

– Ты себе не представляешь, до чего омерзительно находиться в этом теле, – сказал я. – Теперь, прошу тебя, приступай, да побыстрее, и постарайся как следует. В последний раз ты это делал сто лет назад. И, слава Богу, твоя сила не исчезла. Я уже готов. Приготовлений не требуется. Когда я получу свою оболочку, я загоню его в это тело и сожгу дотла.

Он ничего не ответил.

Я встал и еще раз прошелся по комнате – на сей раз, чтобы согреться и еще потому, что меня охватывало ужасное предчувствие. В конце концов, я же сейчас умру, чтобы возродиться снова, как было двести лет назад. Да, но больно не будет. Нет, никакой боли... только определенные неудобства, которые не сравнятся с моей теперешней болью в груди, с ознобом во всем теле.

– Луи, ради Бога, поскорее, – умолял я. Я остановился и посмотрел на него. – В чем дело? Что с тобой?

Очень тихим и неуверенным голосом он ответил:

– Я не могу.

– Что?

Я уставился на него, пытаясь разгадать, что он имеет в виду, какие у него могут зародиться сомнения, от какого препятствия нам придется избавиться. И я осознал, что за жуткая перемена наползла на его узкое лицо: вся его гладкость исчезла, оно выражало неподдельную печаль. Я снова осознал, что вижу его глазами смертного. Его зеленые глаза подернулись красной пеленой. Все его тело, на вид такое твердое и сильное, затряслось.

– Я не могу, Лестат, – повторил он, вкладывая в эти слова всю душу. – Я не могу тебе помочь!

– Во имя Бога, что ты несешь? – спросил я. – Я тебя создал. Сегодня ночью ты жив только благодаря мне! Ты меня любишь, ты сам это говорил, именно такими словами. Конечно, ты мне поможешь.

Я помчался к нему, хлопнул руками по столу и заглянул ему в лицо.

– Луи, отвечай! Что значит – не можешь?

– О, я не виню тебя за то, что ты сделал. Не виню. Но как ты не понимаешь, что произошло? Лестат, у тебя получилось! Ты переродился, стал смертным человеком.

– Луи, сейчас не время впадать в сантименты по поводу этого превращения. Не бросай мне мои же собственные слова! Я ошибался.

– Нет. Ты не ошибался.

– Что ты пытаешься мне сказать? Луи, мы зря теряем время. Мне нужно идти искать это чудовище! Он забрал мое тело.

– Лестат, с ним разберутся остальные. Может быть, уже разобрались.

– Уже разобрались! В каком смысле – уже разобрались?

– Ты думаешь, они не знают, что произошло? – Он был глубоко потрясен, и в то же время сердит. По мере того как он говорил, в его лице то проступали, то исчезали человеческие черты. – Как могло произойти подобное событие, чтобы они не узнали? – спросил он, словно моля меня о понимании. – Ты говоришь об этом Раглане Джеймсе как о каком‑то колдуне. Но ни один колдун не сможет полностью скрыться от могущественных созданий, подобных Маарет и ее сестре, подобных Хайману, Мариусу или даже Арману. И что за неловкий колдун – он убивает твоего смертного агента таким кровавым, жестоким способом. – Он покачал головой и неожиданно прижал руки к губам. – Лестат, они все знают! Не могут не знать. Вполне возможно, что тело твое уже уничтожено.

– Они бы так не поступили.

– Почему нет? Ты отдал этому демону разрушительную машину...

– Но он не умел ей пользоваться! Всего тридцать шесть часов по смертным меркам! Луи, как бы то ни было, ты должен дать мне кровь. Оставь свои лекции на потом. Соверши Обряд Тьмы, а я уж найду ответы на все зги вопросы. Мы зря теряем драгоценные минуты и часы.

– Нет, Лестат. Не зря. Вот что я пытаюсь донести до тебя! Вопрос о Похитителе Тел и том теле, что он у тебя украл, не должен нас сейчас волновать. Важно то, что происходит с тобой – с твоей душой – вот в этом теле.

– Отлично. Как скажешь. А теперь преврати это тело в вампира, и побыстрее.

– Не могу. Или, говоря честнее, не буду.

Я бросился на него. Ничего не мог с собой поделать. И через мгновение вцепился обеими руками в отвороты его жалкого, запыленного черного пиджака. Я потянул на себя ткань, готовый вырвать его из кресла, но он остался совершенно недвижим и тихо смотрел на меня с потрясенным и грустным лицом. В бессильной ярости я отпустил его и остался стоять, пытаясь побороть растерянность в своем сердце.

– Не может быть, что ты говоришь это всерьез! – взмолился я, снова ударяя кулаками по столу. – Как ты можешь отказать мне в этом?

– Может быть, теперь ты разрешишь мне побыть тем, кто тебя любит? – спросил он, и в его голосе опять зазвучали эмоции, а с лица не сходило печальное и трагическое выражение. – Я не сделал бы этого, как бы ни было велико твое несчастье, как бы сильно ты меня ни умолял, какую бы ты ни изложил мне ужасную последовательность событий. Не сделал бы, потому что нет под Богом такой причины, по которой я создал бы нового представителя нашего рода. Но ты не рассказал мне ни о каком великом несчастье! Тебя не окружила ужасная последовательность событий! – Он покачал головой, словно был слишком взволнован, чтобы продолжать, но добавил: – Ты восторжествовал, как умеешь восторжествовать только ты.

– Нет же, нет, ты не понимаешь...

– О нет, я понимаю. Следует ли мне подтолкнуть тебя к зеркалу? – Он медленно поднялся из‑за стола и встал со мной лицом к лицу. – Должен ли я усадить тебя и заставить тебя выучить уроки, преподнесенные тебе историей, которую я услышал из твоих уст? Лестат, ты осуществил нашу мечту! Неужели ты не понял? Ты своего добился. Ты переродился в смертного человека. Сильного и красивого смертного человека!

– Нет, – сказал я. Я попятился от него, покачал головой и воздел руки в знак мольбы. – Ты не в своем уме. Ты сам не понимаешь, что говоришь. Я ненавижу это тело! Мне противно быть человеком. Луи, если в тебе есть хоть унция сострадания, ты отбросишь свои иллюзии и выслушаешь, что я говорю!

– Я уже выслушал. Каждое слово. Почему бы тебе самому к себе не прислушаться? Лестат, ты победил. Ты вырвался из кошмара. Ты вернул себе жизнь.

– Мне плохо! – крикнул я ему. – Плохо! Господи Боже, как мне тебя убедить?

– Никак. Это я должен тебя убедить. Сколько ты прожил в этом теле? Три? Четыре дня? Ты говоришь о неудобствах словно о смертельных недугах; ты говоришь о физических ограничениях словно об умышленно посланных тебе в качестве кары препятствиях.

И тем не менее на протяжении всех своих нескончаемых жалоб ты сам говорил мне, что я должен тебе отказать! Ты сам молил меня отвергнуть тебя! Лестат, к чему ты описал мне историю Дэвида Тальбота и его одержимости Богом и дьяволом? К чему было пересказывать мне слова монахини Гретхен? К чему говорить о больнице, которая привиделась тебе в горячечных снах? О, я знаю, не Клодия приходила к тебе. Я не говорю, что сам Бог столкнул тебя с этой женщиной, Гретхен. Но ты ее любишь. Ты сам признаешься, что любишь ее. Она ждет твоего возвращения. Она сможет провести тебя сквозь тернии и неурядицы смертного мира.

– Нет же, Луи, ты все неправильно понял. Я не хочу, чтобы она меня вела. Мне не нужна эта смертная жизнь!

– Лестат, неужели ты не видишь, какой у тебя появился шанс? Разве ты не видишь перед собой предначертанный путь к свету?

– Я с ума сойду, если ты не прекратишь говорить такое...

– Лестат, что можем мы сделать ради искупления? И кого этот самый вопрос мучил больше, чем тебя?

– Нет же, нет! – Я поднял руки и несколько раз помахал ими крест‑накрест, пытаясь остановить этот грузовик, захламленный безумной философией, который мчался прямо на меня. – Говорю тебе, это ложь! Хуже лжи и быть не может.

Он отвернулся, я опять набросился на него, так как не мог остановиться, и схватил бы его за плечи и потряс, не отбрось от меня назад, к креслу, жестом, слишком быстрым для моих глаз.

Пораженный, с болезненно подвернувшейся ногой, я упал на подушки, сжал правую руку в кулак и ударил им по левой ладони.

– Ох, нет, давай без проповедей, только не сейчас. – Я чуть не плакал. – Давай без банальностей и без благочестивых советов.

– Возвращайся к ней, – сказал он.

– Ты спятил!

– Только представь себе, – продолжал он очень тихим голосом, словно не слыша меня, стоя ко мне спиной, возможно, уставившись в окно, и на фоне серебристых струй дождя обрисовался его темный силуэт. – Столько лет нечеловеческого вожделения, порочных, беспощадных убийств. И ты перерожден. И там – в маленькой больнице в джунглях – ты, вероятно, сможешь спасти по одной человеческой жизни за каждую отнятую жизнь. О, что за ангелы‑хранители за тобой присматривают? Откуда в них столько милосердия? Но ты приходишь ко мне и умоляешь вернуть тебе этот кошмар, однако каждым своим словом подтверждаешь великолепие всего, что выстрадал и успел увидеть.

– Я обнажаю перед тобой душу, а ты используешь ее против меня же!

– О нет, Лестат. Я стремлюсь заставить тебя заглянуть внутрь твоей души. Ты умоляешь меня подтолкнуть тебя к Гретхен. Может быть, я – твой единственный ангел‑хранитель? Может быть, я – единственный, кто способен указать твою судьбу?

– Ты – жалкий подонок, сукин сын! Если ты не дашь мне кровь...

Он развернулся, широко раскрыв чудовищно неестественные в своей красоте глаза, и походил сейчас на призрак.

– Я этого не сделаю. Ни сейчас, ни завтра – никогда. Возвращайся к ней, Лестат. Живи своей смертной жизнью.

– Как ты смеешь делать за меня выбор? – Я снова поднялся, покончив с нытьем и просьбами.

– Больше не бросайся на меня, – терпеливо произнес он. – В противном случае мне придется причинить тебе боль. А этого мне бы не хотелось.

– Да ты убил меня! Вот что ты сделал. Думаешь, я поверю твоему вранью? Ты приговорил меня к этому гниющему, вонючему, больному телу, вот что ты сделал! Думаешь, я не знаю, насколько глубока твоя ненависть, думаешь, я не узнаю возмездие в лицо? Ради Бога, скажи правду.

– Правда в том, что я тебя люблю. Но сейчас нетерпение слепит тебе глаза, тебя утомляют обычные болезни. И ты никогда не простишь мне, если я лишу тебя твоей судьбы. Только со временем ты осознаешь подлинное значение моего поступка.

– Нет, нет, прошу тебя. – Я снова подошел к нему, на сей раз без злости. Я медленно приближался, пока не положил руки ему на плечи и не уловил аромат пыли и земли, приставший к его одежде. Боже мой, из чего же сделана наша кожа, что она так красиво притягивает к себе свет? И наши глаза. Стоит только посмотреть ему в глаза...

– Луи, – сказал я. – Возьми меня, я этого хочу. Пожалуйста, выполни мою просьбу. Предоставь мне самому интерпретировать мои рассказы. Возьми меня, Луи, посмотри на меня. – Я схватил его холодную безжизненную руку и приложил ее к своему лицу. – Потрогай, какая у меня кровь, какая она горячая. Ты хочешь меня, Луи, знаешь, что хочешь. Ты хочешь меня, хочешь, чтобы я оказался в твоей власти, как ты оказался в моей много‑много лет назад. Я стану твоим сыном, Луи. Пожалуйста, сделай это. Не заставляй меня умолять тебя на коленях.

Я почувствовал, как что‑то в нем изменилось, как внезапно хищно заблестели его глаза. Но что оказалось сильнее его жажды? Его воля.

– Нет, Лестат, – прошептал он. – Я не могу. Пусть даже я ошибаюсь, а ты прав. И все твои уговоры бессмысленны – я все равно не могу.

Я обнял его, такого холодного, неподатливого – чудовище, созванное мной из человеческой плоти. Я, содрогаясь, прижался губами к его щеке и провел пальцами по его шее.

Он не отстранился. Не мог себя заставить. Я ощутил, как медленно, беззвучно вздымается его грудь.

– Ну пожалуйста, начинай, красавчик, – прошептал я ему в ухо. – Прими этот жар в свои вены и отдай мне всю силу, которую я когда‑то передал тебе. – Я приложил губы к его холодному бесцветному рту. – Дай мне будущее, Луи. Дай мне вечность. Сними меня с креста.

Боковым зрением я увидел, как он поднял руку, и почувствовал прикосновение атласных пальцев к щеке. Он погладил мою шею.

– Не могу, Лестат.

– Можешь, ты же знаешь, что можешь, – прошептал я, целуя его в ухо, сглатывая слезы и обнимая его левой рукой за пояс. – Ох, только не оставляй меня в беде, не надо.

– Не надо, не проси меня, – скорбно ответил он. – Я ухожу. Больше ты меня не увидишь.

– Луи! – Я прижался к нему покрепче. – Ты не можешь отказать мне.

– Нет, могу, я уже отказал.

Я почувствовал, как он напрягся, стараясь высвободиться, не причинив мне вреда. Я сжал его еще крепче, отказываясь идти на попятный.

– Больше ты меня здесь не найдешь. Но где ее искать, ты знаешь. Она тебя ждет. Пойми же, ты победил. Снова смертный и молодой, совсем молодой. Снова смертный и красивый, очень красивый. Снова смертный плюс все твои знания и прежняя непоколебимая воля.

Он легко и решительно убрал мои руки и оттолкнул меня, сжимая мои ладони в своих.

– Прощай, Лестат, – сказал он. – Возможно, к тебе придут остальные. Со временем, когда они почувствуют, что ты уже достаточно расплатился.

Я вскрикнул напоследок, пытаясь высвободить руки, сосредоточить на нем всю свою волю, так как прекрасно знал, что он намеревается сделать.

Мелькнула темная тень – и его уже нет, а я лежу на полу.

Свеча на столе упала и потухла. Комнату освещал только угасающий камин. Дверь осталась открытой нараспашку, шел дождь, мелкий и тихий, но ровный. И я понял, что остался совершенно один.

Я упал на бок, вытянув перед собой руки, чтобы задержать падение. И теперь, поднимаясь, я кричал ему вслед, моля Бога, чтобы он как‑нибудь услышал меня, как бы далеко он ни ушел:

– Луи, помоги мне! Я не хочу жить! Я не хочу быть смертным! Луи, не оставляй меня так! Я этого не вынесу! Я не хочу! Я не хочу спасать свою душу!

Не знаю, сколько я повторял этот мотив. В результате я выдохся и уже не мог продолжать; мне резали уши звуки моего смертного голоса и звучавшего в нем отчаяния.

Я сел на полу, поджав под себя одну ногу, опершись локтем о колено и вцепившись пальцами в шерсть Моджо, который боязливо вышел вперед и лег рядом со мной. Я наклонился и прижался лбом к его шерсти.

Огонь почти угас. Дождь свистел, вздыхал и удвоил свою силу, но падал прямо с Небес, не тревожимый злобными ветрами.

Наконец я поднял голову и оглядел темное запущенное помещение, кучи книг и старых статуй, вездесущую пыль и грязь, кучку тлеющих углей в очаге. Как же я устал; как же меня вымотал собственный гнев; я почти отчаялся.

Чувствовал ли я хоть раз подобную безнадежность?

Я лениво перевел взгляд на дверь, на стену дождя, за которой лежала грозная темнота. Да, придется выходить под дождь вместе с Моджо – ему, конечно, дождь понравится не меньше, чем снег. Придется выйти. Нужно убираться из этого мерзкого домишки и найти уютный кров, чтобы отдохнуть.

Моя квартира под крышей. Конечно, найдется способ в нее пробиться. Естественно... какой‑нибудь способ. И солнце через несколько часов встанет, правда? Ах, мой прелестный город под теплыми солнечными лучами.

«Ради Бога, не начинай опять плакать. Тебе нужно отдохнуть и подумать», – приказал я себе.

Но почему бы для начала перед уходом не сжечь этот дом? Оставь большой викторианский особняк в покое. Он его не любит. Но лачугу – спалить!

Я чувствовал, как расплываюсь в злобной неудержимой улыбке, несмотря на то что слезы еще застилали мне глаза.

Да, сжечь! Он это заслужил. Ну конечно, он забрал с собой все рукописи, да, и правда, забрал, но книги превратятся в дым! Именно этого он и заслуживает.

Я немедленно собрал картины – великолепного Моне, парочку маленьких Пикассо и рубиново‑красное средневековое панно, написанное яичной темперой (все они, конечно, были в ужасном состоянии) – и помчался в старый пустой викторианский особняк, где и сложил их в темном углу, показавшемся мне сухим и надежным.

Потом я вернулся в маленький дом, схватил свечу и сунул ее в остатки огня. Мягкие угли сразу же разорвались на крошечные оранжевые искры; и искры остались на фитиле.

– О да, ты это заслонил, предатель, неблагодарный ублюдок! – шипел я, поднося пламя к кипе книг у стены и заботливо перелистывая их страницы, чтобы они загорелись. Теперь – к старому пиджаку, накинутому на деревянный стул, – он загорелся как солома, и дальше – к красным бархатным подушкам кресла, которое когда‑то было моим. О да, жги, жги все!

Я пнул ногой кучу заплесневелых журналов под столом и зажег их. Я подносил огонь к одной книге за другой и расшвыривал их, словно горящие угли, по всем углам дома.

Моджо обходил стороной эти маленькие фейерверки и в результате вышел на дождь и издали смотрел на меня в открытую дверь.

Да, но все идет слишком медленно. Но у Луи полный ящик свечей; как я мог о них забыть – чертов смертный мозг! Я вытащил свечи – их оказалось штук двадцать – и начал зажигать уже воск, а не фитиль и тыкать ими в красное бархатное кресло. Я швырял их в кипы оставшегося мусора, кидал горящие книги в мокрые ставни и поджигал обрывки старых штор, которые свисали со старых карнизов. Я пробивал ногой дыры в прогнившей штукатурке и бросал в них свечи поверх дранки, а затем наклонился и поджег рваные потертые ковры, наморщив их, чтобы обеспечить под ними поток воздуха.

Через несколько минут во всем доме полыхало пламя, но главными кострами стали красное кресло и письменный стол. Я выбежал под дождь и увидел, как за темными сломанными перекладинами разгорается огонь.

В воздух поднялся мерзкий влажный дым – огонь лизал мокрые ставни, вырывался из окон, где наталкивался на мокрую массу вьюнка! Чертов дождь! Но тут кресло и стол разгорелись еще сильнее, и весь дом взорвался рыжим пламенем!

– Да, да, гори! – орал я, пока дождь заливал мне лицо и веки. Я буквально подпрыгивал от радости. Моджо попятился к темному особняку, опустив голову. – Гори, гори, – вопил я. – Луи, жаль, что я не могу сжечь тебя! Я бы сжег! О, если бы я знал, куда ты прячешься днем!

Но несмотря на ликование, я осознал, что плачу. Я вытирал рот тыльной стороной ладони и плакал: «Как ты мог меня бросить?! Как ты мог?! Я тебя проклинаю!.». И, залившись слезами, я опустился на колени на мокрую от дождя землю.

Я откинулся назад, сложив перед собой руки, поверженный, несчастный, и смотрел на огромный костер. В соседних домах защелкали выключатели. Я услышал тонкий вопль, приближающейся сирены. Я понял, что нужно уходить.

Но я продолжал стоять на коленях и впал в ступор, когда внезапно меня пробудило гортанное грозное рычание Моджо. Я осознал, что он стоит рядом со мной и прижимается мокрой шерстью к самому моему лицу, всматриваясь в горящий дом.

Я пошевелился, чтобы взять его за ошейник, и уже собрался уходить, когда обнаружил источник его тревог! То не был беспомощный смертный. Скорее, неземная тускло‑белая фигура, неподвижная, словно видение, у полыхающего здания, зловеще освещенная пламенем.

Даже слабым смертным зрением я разглядел, что это Мариус! И на его лице лежала печать гнева. Никогда не видел я такого отчетливого выражения ярости, и не оставалось ни малейшего сомнения в том, что это выражение предназначено для моих глаз.

Я приоткрыл рот, но слова застряли у меня в горле. Я только и мог, что протянуть к нему руки и от всего сердца послать к нему безмолвную мольбу о милосердии и помощи.

Собака сделала последнее яростное предупреждение и готова была прыгнуть.

Я безудержно дрожал и беспомощно смотрел на происходящее, а фигура медленно повернулась спиной и, окинув меня последним сердитым, презрительным взглядом, исчезла.

Только тогда я вернулся к жизни и выкрикнул его имя.

– Мариус! – Я поднялся на ноги, крича все громче и громче: – Мариус, не оставляй меня здесь! Помоги мне! – Я воздел руки к небу. – Мариус! – взревел я.

Но я знал, что это бесполезно.

Дождь промочил мне пиджак. И ботинки. От дождя у меня намокли и сосульками повисли волосы, и теперь уже было не важно, плакал я или нет, потому что дождь смыл все слезы.

– Ты считаешь, я потерпел поражение, – прошептал я. Какой смысл кричать ему вслед? – Ты думаешь, что вынес свое суждение, и точка. Да, тебе кажется, что все так просто. Так вот, ты ошибаешься. Я никогда не отомщу за эти минуты. Но ты меня еще увидишь. Ты меня еще увидишь.

Я наклонил голову.

В ночи звучали смертные голоса и топот бегущих ног. На дальнем углу остановилась огромная шумная машина. Мне пришлось силой заставить шевелиться свои злополучные смертные конечности.

Я сделал Моджо знак следовать за собой, и мы исчезли, прокравшись мимо продолжающих весело гореть развалин дома, миновав низкую изгородь в саду и заросшую тропинку.

 

* * *

 

Только потом мне пришло в голову, насколько близка была опасность оказаться пойманными – смертный поджигатель и его злющая собака.

Но разве мне было до этого? Луи отверг меня, как и Мариус – Мариус, который сможет найти мое сверхъестественное тело до того, как до него доберусь я, и уничтожить его на месте. Мариус, который, возможно, уже его уничтожил, чтобы навеки оставить меня в смертной оболочке.

О, если мне и были в мою смертную юность ведомы такие несчастья, то я об этом не помнил. А если бы и вспомнил, то сейчас они были бы весьма слабым утешением. Что до моего страха, то его было словами не описать. Рассудком его не побороть. Я снова и снова перебирал в уме свои надежды и неисполнимые планы.

– Я должен найти Похитителя Тел, я должен его найти, а ты должен дать мне время, Мариус. Раз уж ты мне не поможешь, то даруй мне хотя бы такую малость.

Я повторял это без конца, словно перебирал четки и возносил молитву Деве Марии, бредя под горьким дождем.

Раз или два я даже прокричал свою молитву в темноту, остановившись под высоким, вымокшим насквозь дубом и стараясь разглядеть надвигающийся с мокрого неба свет.

Если ли в мире хоть кто‑нибудь, кто мне поможет?

Моей единственной надеждой оставался Дэвид, хотя что он может сделать, я себе не представлял. Дэвид! А вдруг он тоже повернется ко мне спиной?

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.014 сек.)