АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Читайте также:
  1. Http://informachina.ru/biblioteca/29-ukraina-rossiya-puti-v-buduschee.html . Там есть глава, специально посвященная импортозамещению и защите отечественного производителя.
  2. III. KAPITEL. Von den Engeln. Глава III. Об Ангелах
  3. III. KAPITEL. Von den zwei Naturen. Gegen die Monophysiten. Глава III. О двух естествах (во Христе), против монофизитов
  4. Taken: , 1Глава 4.
  5. Taken: , 1Глава 6.
  6. VI. KAPITEL. Vom Himmel. Глава VI. О небе
  7. VIII. KAPITEL. Von der heiligen Dreieinigkeit. Глава VIII. О Святой Троице
  8. VIII. KAPITEL. Von der Luft und den Winden. Глава VIII. О воздухе и ветрах
  9. X. KAPITEL. Von der Erde und dem, was sie hervorgebracht. Глава X. О земле и о том, что из нее
  10. XI. KAPITEL. Vom Paradies. Глава XI. О рае
  11. XII. KAPITEL. Vom Menschen. Глава XII. О человеке
  12. XIV. KAPITEL. Von der Traurigkeit. Глава XIV. О неудовольствии

 

Следующие недели Робинзон посвятил методичному обследованию острова и

учету его богатств. Он взял на заметку все съедобные растения, животных,

которые могли принести какую-либо пользу, источники пресной воды,

естественные укрытия. К счастью, корпус "Виргинии " в основном выстоял

против последних ураганов и бурь, благо что тем удалось все-таки оторвать от

днища и палубы целые куски. Волны унесли и тела капитана с вахтенным, чем

немало порадовали Робинзона, хотя в то же время он испытал и жгучие

угрызения совести. Ведь он обещал мертвецам могилу на суше -- ну что ж,

теперь нужно будет воздвигнуть им кенотаф (Памятник, воздвигнутый не на

месте погребения). Он устроил свой главный склад в обширной пещере, которую

обнаружил еще в первый день у подножия горы в центре острова, и перетащил

туда все, что смог вынести с разбитого судна, не пренебрегая ни единым

предметом, кроме неподъемных, ибо теперь даже самые никчемные вещи выглядели

для него драгоценными реликвиями человеческого общества, откуда он был

изгнан. В самой глубине пещеры он поставил сорок бочонков черного пороха,

затем перенес с корабля три сундука с одеждой, пять мешков с зерном, две

корзины с посудой и столовым серебром, а также множество корзин с самым

разнообразным скарбом: тут были канделябры и драгоценности, увеличительные

стекла и очки, шпоры и перочинные нолей, морские карты, зеркала, игральные

кости и тросточки, всевозможные сосуды для жидкости и ларь, где лежали

морские приспособления -- тросы, шкивы, сигнальные фонари, шила с крючками,

линь (Пеньковый судовой трос для оснастки и такелажных работ), поплавки и

прочее; перечень трофеев завершали две шкатулки -- одна с золотыми монетами,

другая с серебряной и медной мелочью. Книги, найденные Робинзоном в каютах,

были безнадежно испорчены морской водой и дождями, текст их полностью исчез,

но он сообразил, что, высушив их на солнце, сможет использовать чистые

страницы для ведения дневника, разумеется при условии, если отыщется

заменитель чернил. Такой заменитель неожиданно предоставила ему кишевшая

вокруг Восточной Скалы рыба-двузуб, печально известная своими мощными

зазубренными челюстями и ядовитыми иглами на всем теле, которые, в случае

опасности, встают торчком. Она обладает еще одним любопытным свойством --

раздуваться с помощью воды или воздуха, становясь круглой, как мяч. Набрав

достаточно воздуха в брюхо, двузуб переворачивается на спину и совершенно

спокойно плавает в столь необычном положении. Потрогав концом палки одну из

таких выброшенных на песок рыбин, Робинзон заметил, что дерево, коснувшееся

ее вялого, опавшего брюшка, окрашивается в яркий кроваво-красный цвет.

Наловив побольше двузубов, чье мясо -- нежное и плотное, как курятина, -- он

ел с большим удовольствием, Робинзон отжал через полотняную тряпку

студенистую массу, извлеченную из брюшной полости рыб, и получил таким

образом жидкость с премерзким запахом, но зато великолепного пурпурного

цвета. Затем он поспешил очинить перо из крыла грифа и чуть не заплакал от

радости, когда смог начертать свои первые слова на листе бумаги. Ему

почудилось, будто священный акт письма наполовину вырвал его из скотского

состояния, куда он был ввергнут судьбой, и вернул в мир высокой духовности.

Отныне он почти каждодневно раскрывал свой Log-book (Вахтенный журнал, зд.:

дневник), чтобы внести туда не мелкие и крупные события своего бытия -- не

они его занимали! -- но рассуждения, отражающие развитие его внутреннего

мира, а еще воспоминания, всплывающие из прошлого, и мысли, которые они в

нем пробуждали.

Новая эра начиналась для Робинзона, -- или, вернее сказать, начиналась

его истинная жизнь на острове после периода душевного падения, которого он

теперь стыдился, пытаясь поскорее изгнать из памяти. Вот почему, решив

наконец вести календарь, он не слишком огорчился невозможностью установить,

сколько времени миновало со дня крушения "Виргинии". Оно произошло 30

сентября 1759 года около двух часов ночи. Между этой датой и той, что он

пометил зарубкой на стволе засохшей сосны, пролегал неопределимый, неведомый

срок -- темная бездна страданий, -- и Робинзон чувствовал себя отрезанным от

летоисчисления остального человечества так же бесповоротно, как был отрезан

от него водами океана; отныне он был вынужден жить на своем островке

одиноким как во времени, так и в пространстве.

Он посвятил несколько дней составлению карты острова, которую, по мере

новых экспедиций, дополнял и обогащал. Наконец он вздумал вновь окрестить

эту землю, что в первый день нарек, исполненный тяжкой ненависти к ней,

"островом Скорби". Его до глубины души поразил вычитанный в Библии

замечательный парадокс, согласно которому религия считает отчаяние

непростительным грехом, а надежду -- одною из трех главных христианских

добродетелей; вот почему он решил отныне называть остров Сперанцею

(Вахтенный журнал, зд.: дневник) -- этим мелодичным, солнечным именем,

которое, помимо всего остального, пробуждало в его сердце трогательное

воспоминание об одной пылкой итальяночке, с которой он водил знакомство в

бытность свою студентом Йоркского университета. Ее простодушная и глубокая

набожность отнюдь не препятствовала готовности к сближению, которую

поверхностный наблюдатель не замедлил бы объявить богохульной. Впрочем,

когда Робинзон глядел с определенной точки на весьма приблизительно

нарисованную им самим карту острова, ему чудилось, будто тот имеет форму

женского тела без головы, да-да, женщины, подобравшей под себя ноги; в ее

позе смутно угадывались покорность, робость или же просто отрешенность. Это

впечатление коснулось его на какой-то миг и тут же стерлось. Но ему еще

предстояло вернуться к этому.

Осмотр мешков с рисом, пшеницей, ячменем и маисом, которые он спас с

"Виргинии", принес Робинзону тяжкое разочарование. Мыши, крысы и

жук-долгоносик уничтожили большую часть зерна, оставив вместо него смесь

половы и помета. Остальное было безнадежно испорчено морской водой и

дождями, покрыто плесенью. Долгий, изнурительный, по зернышку, отбор

позволил в конечном счете сохранить кроме риса -- не тронутого вредителями,

но негодного для посева -- десять галлонов пшеницы, шесть галлонов ячменя и

четыре галлона маиса. Робинзон запретил себе даже думать о том, чтобы

употребить в пищу хоть ничтожную часть этих запасов. Он мечтал посеять

зерно, ибо придавал безграничное значение хлебу -- символу жизни,

единственной пище, поминаемой в молитве "Патер-Ностер "; так он ценил теперь

каждую вещь, связывающую его с человеческим обществом. А еще ему казалось,

что хлеб, который даст ему земля Сперанцы, станет веским доказательством

того, что она приняла его, как он сам наконец счел своим этот безымянный

остров, куда его забросил случай.

Робинзон выжег несколько акров луга на восточной окраине острова,

выбрав для этого день, когда ветер дул с запада; затем принялся вспахивать

землю, чтобы засеять ее всеми тремя зерновыми культурами, -- он взрыхлял ее

мотыгой, которую изготовил из найденной на "Виргинии" железной пластанки,

для этого проделав в ней довольно широкое отверстие и вставив в него

рукоятку. Теперь нужно было ждать первого урожая и по нему судить о милости

-- или немилости -- к нему природы, иными словами, о том, как оценит Господь

Бог его праведные труды.

Среди представителей животного мира наиболее полезными для него были,

разумеется, козы с козлятами, в изобилии водившиеся на острове; задача

состояла лишь в том, как их приручить. Но увы! -- козы, хотя и подпускали

Робинзона близко к себе, начинали свирепо обороняться, стоило ему

попробовать доить их. Тогда он соорудил изгородь из горизонтальных жердей,

закрепив их на вбитых в землю столбах и перевив лианами, и загнал туда

совсем маленьких козлят, которые громким жалобным блеяньем привлекли к себе

матерей. Затем Робинзон выпустил козлят на волю, и через несколько дней

козы, страдающие от избытка молока, охотно подпустили его к себе для дойки.

Таким образом, сперва засеяв землю, Робинзон затем создал у себя домашнее

стадо. Как человечество в древности, он перешел от эры охоты и сбора пищи к

эре земледельчества и разведения скота.

Но для этого ему нужно было пробудить и поддерживать в себе стремление

освоить и приручить эту землю -- дикую, невозделанную землю, превратив ее в

человеческое обиталище. Однако, что ни день, какое-нибудь нежданное или

мрачное событие вновь будило тоскливый ужас, впервые родившийся в его душе в

тот самый миг, когда он понял, что был единственным спасшимся после

кораблекрушения, и ощутил сиротливое чувство оторванности от человечества.

Это чувство, усыпленное видом возделанных полей, загона для коз, склада,

содержащегося в идеальном порядке, воинственно-внушительного арсенала,

особенно остро пронзило его однажды, когда он застал вампира (семейство

летучих мышей, сосущих кровь животных и спящих людей. Водятся в Южной

Америке), сидящего на шее у козленка: накрыв несчастного своими когтистыми

растрепанными крыльями, точно черным саваном, чудище высасывало из него

кровь; козленок уже шатался от слабости. И то же ощущение Робинзон испытал в

другой раз, когда, собирая ракушки на торчащих из воды скалах, вдруг был

ослеплен выпущенной прямо в лицо струей воды. Ошеломленный этим неожиданным

нападением, он шагнул было вперед, но тотчас же новая струя с дьявольской

точностью ударила ему в глаза. И опять старая, хорошо знакомая тоска

пронзила ему сердце. Потом напор струи наполовину ослаб, а вскоре Робинзон

обнаружил в расселине скалы маленького серого осьминога, обладающего

поразительным свойством выпускать сильную струю воды на манер сифона, под

самыми разными углами.

Робинзону пришлось наконец смириться с неусыпным наблюдением своего

"административного совета", как он называл компанию грифов, неотступно

следующих за ним по пятам. Куда бы он ни отправился, что бы ни делал, они

тут же оказывались рядом -- сгорбленные, зобастые, взъерошенные, жадно

ожидающие -- не его собственной смерти, конечно, как он убеждал себя в

минуты отчаяния, но объедков, которые он выбрасывал в течение дня. Он

кое-как притерпелся к их присутствию, но совершенно не выносил зрелища их

мерзких и жестоких нравов. Любовные отношения грифов, похожие на услады

любострастных старцев, оскорбляли его вынужденное целомудрие. Горечь,

смешанная с отвращением, поднималась в нем при виде самца, который, после

нескольких неуклюжих подскоков, принимался тяжело топтать самку, а потом

впивался крючковатым клювом в лысый, налитый кровью затылок своей подруги,

одновременно прильнув к ее гузке своей в бесстыдном коитусе. Однажды

Робинзон наблюдал, как несколько старых грифов преследовали и истязали

своего более молодого и мелкого собрата. Они долбили его клювами, хлестали

крыльями, пинали и наконец прижали к скале. Внезапно стервятники прекратили

избиение, словно их жертва запросила пощады или согласилась на требования

своих мучителей. Тогда молодой гриф вытянул шею, склонил голову к земле,

сделал три скованных шажка вперед и замер, сотрясаемый жестокими спазмами,

потом срыгнул куски разложившегося, полупереваренного мяса -- несомненно,

остатки одиночного пиршества, за которым его, на беду, застали соплеменники.

Те бросились на мерзкие ошметки и, отталкивая друг друга, принялись жадно

пожирать их.

В это утро Робинзон сломал свою мотыгу и упустил из загона самую дойную

козу. Увиденная сцена потрясла его до глубины души. Впервые за долгие месяцы

он впал в беспросветное отчаяние и уступил соблазну поваляться в кабаньем

болоте. Пройдя по тропе, утоптанной копытами пекари, он вышел к вязкой

трясине, где так долго угасал его помраченный разум. Там. он скинул одежду и

погрузился в жидкую грязь.

И в этих зловонных испарениях, над которыми тучами вились комары, ему

наконец удалось вырваться из адского круга неотвязных кошмарных мыслей о

спрутах, вампирах и стервятниках. Время и пространство таяли, обращались в

ничто, а потом в затуманенном зеркале небосвода, обрамленном листвой,

возникло лицо, и это лицо было главное и единственное, что он видел. Он

лежал в качающейся колыбели под муслиновым пологом. Его крошечные ручки

высовывались из белоснежных пеленок, что окутывали все тело. Тихий гул

голосов и звуков складывался в знакомую, привычную музыку дома, где он

родился. Ясный мелодичный голос матери перемежался с вечно плаксивым

фальцетом отца и смешками братьев и сестер. Он не понимал смысла их слов, да

и не старался понять. Но вот вышитые края полога раздвинулись, и между ними

появилось лицо Люси, оно казалось совсем исхудалым в обрамлении двух тяжелых

черных кос, одна из которых свесилась на его одеяльце. Острая боль и

невероятная слабость охватили Робинзона. На губах его мелькнула бледная

улыбка -- увядший цветок среди гниющих трав и круглых листьев кувшинок. К

углу рта присосалась маленькая коричневая пиявка.

Дневник. У каждого человека есть своя гибельная наклонная плоскость.

Моя ведет в кабанье болото. Именно туда гонит меня Сперанца, когда

становится злой и показывает свой звериный оскал. Болото -- мое бесславное

поражение, мой порок. А победа -- нравственный порядок, который я должен

установить на Сперанце в противовес порядку природы, иначе называемому

абсолютным хаосом. Теперь я знаю: проблема здесь не в том, чтобы просто

выжить. Просто выжить -- значит умереть. Нет, нужно терпеливо и неотступно

строить, приводить в норму, сообразовывать друг с другом вещи и явления.

Каждая передышка -- это шаг назад, шаг к болоту.

Необычайные обстоятельства, в коих я нынче живу, надо полагать,

оправдывают коренные перемены в моем образе мыслей, особенно взгляды на

мораль и религию. Я каждодневно читаю Библию. И каждый день благоговейно

обращаю слух к источнику мудрости, чей глас говорит во мне, как и в любом

другом человеке. Временами меня пугает новизна того, что открывается моей

душе, пугает, хотя я принимаю это новое, ибо застывшая традиция не должна

заглушать голос Святого Духа, который живет в нас.

Итак,добродетель и порок... Воспитание, мною полученное, внушило мне,

что порок есть излишество, избыток, разврат, бесстыдная распущенность, коим

добродетель противопоставляет покорность, смирение и самоотверженность.

Сейчас я понимаю, что такого рода мораль -- непозволительная роскошь,

которая погубит меня, если я буду ее исповедовать. Положение мое требует,

чтобы я поменял местами понятия добродетели и порока, понимая первую как

мужество, силу, самоутверждение, власть над окружающим миром. Пороками же

назову я нынче способность к самоотречению, кротость, всепрощение и болото.

Разумеется, это означает возврат от христианства к языческому пониманию

человеческой мудрости, замену "vertu" (добродетель) на "virtus" (доблесть,

решимость). Но в основе некоего вида христианства лежит решительное

отрицание природы и вещей, отрицание, которого я слишком долго придерживался

в отношении Сперанцы и которое едва не привело меня к погибели. И я

восторжествую над своим несчастьем лишь тогда, когда обращусь в

противоположную веру и сумею слиться с моим островом так же, как он сольется

со мной.

По мере того как проходила горечь неудачи с "Избавлением", Робинзон все

чаще думал о преимуществах обыкновенной лодки, с помощью которой сможет,

например, исследовать часть берега, недоступную с суши. И он начал

выдалбливать пирогу из цельного соснового ствола. То была неспешная

монотонная работа топором, которой он занимался в определенное время дня,

регулярно и методично, без лихорадочного нетерпения, сопутствовавшего

строительству "Избавления". Сперва он решил было выжечь ствол изнутри, но

побоялся, что тот обуглится и станет излишне хрупким, а потому просто

наложил тлеющих углей в начатую выемку. Затем, осмелев, предоставил огню

завершить дело. Узенькая, довольно глубокая, изящная, тщательно выскобленная

мелким песком лодка оказалась почти невесомой, ее ничего не стоило поднять

на вытянутых руках и снести к воде, прикрыв ею плечи, словно деревянным

капюшоном. Для Робинзона было настоящим праздником увидеть, как она пляшет

на волнах -- легко и радостно, словно жеребенок на лугу. Он изготовил пару

простых весел, раз и навсегда отказавшись от паруса и памятуя о том, куда

завели его честолюбивые надежды на "Избавление". В своей пироге он совершил

несколько экспедиций вокруг острова и теперь прекрасно знал его географию,

хотя вместе с тем еще острее, нежели во время сухопутных своих походов,

ощутил абсолютное одиночество, на которое был обречен.

Дневник. Одиночество, в котором я находился со времени крушения

"Виргинии", не есть незыблемое состояние души. Подобно разъедающей кислоте,

оно действует на меня медленно, но верно: ничего не создавая, лишь

необратимо разрушает. В первый день я ощущал себя среди двух человеческих

сообществ, одинаково мнимых, -- погибшего экипажа и жителей острова,

принятого мной за обитаемый. Я еще не остыл от общения со своими спутниками

и мысленно продолжал разговор с ними, прерванный постигшей нас катастрофой.

А потом я понял, что на острове никого нет. Я шел по местам, где не ступала

нога человека. А за моей спиной несчастные мои сотоварищи медленно

погружались в вечный мрак. Их голоса давно уже смолкли, когда мой только

начинал уставать от одинокого своего монолога. И с той поры я в каком-то

зловещем дурмане претерпевал процесс расчеловечивания, которое вершило во

мне свою страшную работу.

Теперь я знаю, что каждый человек носит в себе -- как, впрочем, и над

собою -- хрупкое и сложное нагромождение привычек, ответов, рефлексов,

механизмов, забот, мечтаний и пристрастий, которое формируется в юности и

непрерывно меняется под влиянием постоянного общения с себе подобными.

Лишенный живительных соков этого общения, цветок души хиреет и умирает.

Другие люди -- вот опора моего существования... Я каждодневно оцениваю то,

чем был им обязан, замечая все новые и новые трещины в здании, называемом

"душа". Понимая, чем грозит мне потеря дара речи, я со всею энергией,

подстегиваемой страхом, борюсь с этой худшей формой распада личности. Но

отношения мои с вещами, в силу одиночества, сами по себе принимают

противоестественный характер. Художник или гравер, изображающий людей на

фоне пейзажа или рядом с "руинами", делает это вовсе не из любви к

аксессуарам. Люди помогают осознать масштаб изображения, и, что еще более

важно, они представляют разные точки его обзора, как бы позволяющие зрителю

увидеть главное не только с собственной позиции, но и с многих других.

На Сперанце же существует всего одна точка зрения -- моя личная, и

других нет. Нельзя сказать, что безысходность эта возникла в один день.

Сперва я, в силу неосознанной привычки, прибегал к имеющимся в моем

распоряжении средствам наблюдения -- параметрам, помещая воображаемых

зрителей то на вершину холма, то за скалою, то среди ветвей дерева. Таким

образом, остров как бы сделался объектом изучения и моего собственного --

изнутри, и постороннего -- извне, становясь тем самым богаче и

разнообразнее. Любой нормальный человек в нормальной ситуации смотрит на

окружающий мир именно так. Но я осмыслил эту функцию мозга -- как и многие

другие -- слишком поздно, когда она уже деградировала во мне. И нынче это

уже свершившийся факт. Мое видение острова -- вещь, замкнутая на самое себя.

Все то, чего я не наблюдаю здесь, является абсолютной неизвестностью.

Повсюду, где меня сейчас нет, царит беспросветная тьма. Впрочем, я

констатирую, что этот беспрецедентный опыт, который пытаются зафиксировать

данные строки, самою своею сутью противоречит написанным словам. И в самом

деле: речь зарождается главным образом в том обитаемом универсуме, где

окружающие тебя люди -- словно испускающие свет маяки, где благодаря этому

свету все если не знакомо, то хотя бы узнаваемо. Сияние огней маяков погасло

для меня. Питаемые моею фантазией, их отсветы еще долго не умирали во мраке,

но нынче -- конец, тьма восторжествовала.

Вдобавок мое одиночество убивает не только смысл вещей и явлений. Оно

угрожает самому их существованию. Меня все чаще и чаще мучат сомнения в

истинности моих пяти чувств. Теперь мне известно, что земля, по которой

ступают мои ноги, нуждается в том, чтобы и другие попирали ее, иначе она

начнет колебаться подо мной. Кто поможет мне победить оптический обман,

слуховые галлюцинации, грезы наяву, миражи, видения, бред, как не самый

надежный союзник -- брат, сосед, друг или даже недруг, -- главное, живой

человек, о великий Боже, другой живой человек!

P.S. Вчера, когда я проходил через рощицу рядом с лугами на

юго-восточной стороне острова, в лицо мне ударил запах, грубо, почти

осязаемо болезненно вернувший меня в родной дом, в приемную, где отец обычно

беседовал с клиентами и где каждый понедельник утром мать с помощью соседки

наводила чистоту и мыла полы. Воспоминание о доме было настолько сильным и

непостижимым, что я -- в который уже раз -- решил, будто схожу с ума.

Несколько минут я боролся с нахлынувшими воспоминаниями о сладости родного

очага, потом, сдавшись, позволил мыслям вернуться в прошлое, мертвое и

немое, точно заброшенный музей с пыльными саркофагами, и тем не менее

позвавшее меня с властной и манящей нежностью. Но наваждение тут же и

рассеялось: блуждая по роще, я набрел на заросли терпентина (растение, из

сока которого делают скипидар) -- хвойного кустарника, чья треснувшая от

жары кора источала капли янтарной смолы -- этот-то едкий запах и раздражал

мое обоняние каждый понедельник моего детства.

Поскольку был вторник, Робинзон, в соответствии с установленным

порядком, собирал на отмели после отлива устриц с жестковатым, но вкусным

мясом, которые могли целую неделю храниться в кувшине с морской водой. На

нем была круглая шляпа, какие носят английские рыбаки, деревянные сабо, по

их же обычаю, штаны, закатанные до колен, и просторная льняная рубаха.

Солнце, жестоко сжигавшее его белую, незагорающую, как обычно у рыжих, кожу,

нынче окуталось кудрявыми, как барашки, облачками, и он смог оставить в

пещере зонтик из пальмовых листьев, с которым почти никогда не расставался.

Море далеко отхлынуло от берега, и Робинзон шел по обнажившемуся дну мимо

аккуратных кучек разбитых раковин, наносов тины и неглубоких промоин; он уже

достаточно удалился от берега, чтобы охватить взглядом всю

зелено-кремо-во-черную громаду Сперанцы. Именно с нею, за отсутствием

другого собеседника, вел он долгий, неспешный и вдумчивый диалог, в котором

все его жесты, действия и начинания являли собою вопросы; остров же отвечал

ему на них счастьем или неудачами, тем самым одобряя или порицая. Робинзон

больше ни минуты не сомневался в том, что все происходит отныне по воле

Сперанцы и зависит от их отношений. И потому чутко вслушивался в ее голос,

непрестанно звучащий на тысячу ладов и выражающий ее волю то явными знаками,

то невнятными символами.

Робинзон подошел к рифу, облепленному водорослями и окруженному

прозрачным озерцом воды. Он с улыбкой глядел на маленького перепуганного

краба, который угрожающе выставил вперед две клешни неодинаковой длины --

точно воин, что защищается мечом и кинжалом, -- как вдруг его потрясенному

взору предстал отпечаток босой ноги. Он ничуть не удивился бы, заметив свой

собственный след на песке или в болотной грязи, хотя давным-давно уже не

ходил босым. Но перед ним был отпечаток, оставленный на камне. Неужто это

след другого человека? Или же сам он находится на острове так долго, что

отпечаток его ступни успел застыть в известковых отложениях? Робинзон скинул

правое сабо и вставил ногу в углубление, наполовину заполненное морской

водой. Да,

верно. Его ступня вошла в эту каменную отливку, как в старый,

разношенный башмак. Сомнений не было: этот древний отпечаток -- след ноги

Адама, вступающего во владение Райским садом, след Венеры, выходящей из

волн, -- был словно личная, неподдельная подпись Робинзона, запечатленная на

каменной скале и, следовательно, нестираемая, вечная. Отныне Сперанца, как

одна из тех полудиких, но отмеченных выжженным тавром коров, свободно

пасущихся в аргентинской пампе, носила память своего Господина и Повелителя.

Маис зачах, едва проклюнувшись из-под земли, и делянки, где Робинзон

посеял его, вскоре опять превратились в дикий луг. Зато ячмень и пшеница

созревали прекрасно, и Робинзон испытал первую радость, дарованную ему

Сперанцей, -- первую, но сколь глубокую и сладкую! -- поглаживать их

молоденькие голубовато-зеленые стебельки. Ему понадобилась огромная

выдержка, чтобы не выполоть сорняки, оскверняющие изумрудный ковер растущих

хлебов, но он не мог отринуть евангельскую заповедь, возбранявшую отделять

плевелы от пшеницы до самой жатвы1. Оставалось утешаться мечтами о румяных

золотистых ковригах, которые он скоро извлечет из печи, заранее сооруженной

им в мягкой известковой скале, об разующей западную стену пещеры. Короткий

сезон дождей заставил его несколько дней дрожать за судьбу колосьев,

которые, набухнув от воды, целыми рядами тяжело клонились к земле. Но вот

выглянуло солнце, и они вновь распрямились и закачали под ветром своими

метелками, точно цирковые лошадки -- плюмажами на головах. Когда настало

время сбора урожая, Робинзон решил, что самое удобное приспособление для

жатвы, взамен серпа или косы, -- старинная абордажная сабля, некогда

украшавшая капитанскую каюту и взятая им на разбитом корабле. Сперва он

намеревался при помощи сучковатой палки методично собирать в валки хлеб,

скошенный саблей. Но стоило ему взять в руку сие героическое оружие, как его

охватил странный воинственный пыл: позабыв свои благие намерения, он ринулся

вперед, размахивая саблей и яростно рыча. Колосья, к счастью, не пострадали

от столь жестокого обращения, но от изрубленной соломы никакого проку уже не

было.

Дневник. Этот день жатвы, который должен был ознаменовать первые

результаты и моего труда, и плодородия Сперанцы, больше походил на битву

некоего одержимого с пустотой. Ах, как далеко мне еще до той безупречной

жизни, в которой каждое движение подчинялось бы закону умеренности и

гармонии! Я, как неразумное дитя, предался необузданным забавам и потому не

обрел в этом сборе урожая того радостного удовлетворения, какое некогда

испытывал при сенокосе в прелестной деревушке Вест-Райдинг у себя на родине.

Мерный ритм косьбы, взмахи обеих рук справа налево (а тело для равновесия

клонится вправо), лезвие косы, которое врезается в густую массу цветов,

листьев и стеблей и напрочь сносит всю эту растительную путаницу, ложащуюся

сбоку аккуратными валками, дурманящий аромат свежескошенных трав, их

молочного сока -- все это дышало простым, мирным счастьем, которым я

опьянялся без всяких угрызений совести. Лезвие косы, правленное на розовом

точильном камне, становилось таким тонким, что изгибалось, подобно змеиному

хвосту. Луг представлял собою зеленую крепость, которую следовало брать

приступом, методично отхватывая от этой плотной растительной массы полосу за

полосой, из конца в конец. Но масса эта не была однородной, ее составляли

мириады крошечных живых вселенных -- целый растительный космос, где материя

полностью исчерпала себя в форме. Богатая красочная растительность

европейских лугов не имеет ничего общего с аморфной, однообразной природою,

какую я обнаружил здесь. Тропическая флора сильна и жизнеспособна, но зато

примитивна и бездушна, как здешние синие небеса. О Господи, когда же наконец

я смогу вновь насладиться тихим очарованием бледного северного неба, нежными

переливами серого тумана, стелющегося над илистыми берегами Уза!

Обмолотив зерно с помощью цепа в сложенном пополам парусе, Робинзон

затем провеял его, пересыпая из одного калебаса (сосуд из пустой высушенной

тыквы) в другой на свежем ветру, который уносил прочь мякину. Ему нравилась

эта работа по очищению -- простая, но не скучная, а, напротив, таящая в себе

некое духовное начало. Душа его взывала к Господу с мольбой унести вдаль,

как ветер мякину, все праздные и грешные помыслы, оставив лишь благие ростки

мудрости. Закончив трудиться, Робинзон с гордостью подсчитал, что урожай его

составил тридцать галлонов пшеницы и двадцать -- ячменя. У него уже были

заготовлены ступка из выдолбленного ствола и пест из толстой, перерубленной

пополам ветви, да и печь давно стояла наготове. Но тут он, по внезапному

вдохновению, решил не брать ни зернышка из этого первого урожая.

Дневник. Я заранее ликовал при мысли о первом хлебе из зерна,

дарованного землею Сперанцы, -- хлебе, вышедшем из моих рук, из моей печи.

Но пусть это произойдет позже, позже... О, сколько обещаний таится в простом

этом слове! Передо мною вдруг с неопровержимой ясностью встала задача

бороться со временем, иначе говоря, взять время в плен. Пока я живу, не

заботясь о нем -- день да ночь, сутки прочь! -- оно утекает, как вода сквозь

песок, я теряю его, теряю самого себя. В сущности, все проблемы на этом

острове можно выразить во временных категориях; не случайно же я, начиная с

периода своего падения, жил здесь как бы вне времени. Восстановив календарь,

я вновь обрел себя и теперь пойду еще дальше. Я не дам настоящему поглотить

этот первый урожай ячменя и пшеницы. Он должен весь, целиком послужить мне

трамплином для прыжка в будущее. Вот почему я разделю зерно на две части,

первая завтра же будет посеяна, вторая составит неприкосновенный запас, ибо

нужно приготовиться к тому, что семена могут и не взойти. Отныне я повинуюсь

следующему правилу: всякая производительность есть акт творения и,

следовательно, благое дело. Всякое потребление есть акт разрушительный и,

следовательно, дурной. Если хорошенько подумать, здешнее мое положение

весьма схоже с положением моих соотечественников, отплывающих на

переполненных кораблях в Новый Свет. Они также вынуждены подчиняться морали

накопления. Для них так же потеря времени есть преступление, а сохранение

его -- главная добродетель. Сберегать,хранить!.. Слова эти вновь напомнили

мне все убожество одинокого моего житья! Сеять для меня -- благо, собирать

урожай -- благо. Но горе мне в тот миг, как я примусь молоть зерно и печь

хлеб, ибо тогда я буду трудиться для себя одного. Американский колонист

может без всяких угрызений совести доводить до конца процесс хлебопечения:

ведь он продаст свой хлеб, а деньги, за него вырученные, сложит в сундук,

где они воплотят в себе затраченное время и труд. Что же до меня, то -- увы!

-- мое горькое одиночество лишает смысла накопление денег, в которых я к

тому же не испытываю недостатка.

И нынче я наконец постиг безумие и злобную завистливость тех, кто

клевещет на это божественное установление --деньги! Деньги одухотворяют все,

чего касаются, придавая каждой вещи смысл -- рациональный, конкретно

измеримый и одновременно универсальный, поскольку добро, воплощенное в

звонкой монете, становится, как правило, доступно всем людям. Продажность --

вот главная человеческая добродетель.

Продажный человек умеет заставить молчать свои антиобщественные,

смертоносные инстинкты -- честь, самолюбие, патриотизм, политические

амбиции,религиозный фанатизм, расизм, -- стремясь дать волю тяге к

сотрудничеству, любви к плодородному обмену, ощущению человеческой

солидарности. Выражение "золотой век" следует понимать буквально; я уверен,

что человечество давно достигло бы его, коли им руководили бы продажные

правители. К нашему несчастью, историю почти всегда творят бескорыстные

личности: в результате огонь пожирает все, повсюду кровь течет рекой. Жирные

венецианские купцы подали нам пример безоблачного счастья, царящего в

государстве, где действует главный закон -- закон наживы, в то время как

отощавшие волки испанской инквизиции доказывают, на какие гнусности способны

люди, утратившие тягу к материальному благополучию. Гунны очень скоро

остановили бы свое нашествие, научись они получать удовольствие от

завоеванных богатств. Отяжелев от награбленных несметных сокровищ, они

перешли бы к оседлому образу жизни, чтобы вкусить от ее благ, и все снова

пошло бы своим чередом. Но они были бескорыстными дикарями. Они презирали

золото. И стремились вперед и вперед, все сжигая на своем гибельном пути.

С этого дня Робинзон принял решение жить как можно экономнее и

сосредоточить усилия на интенсивном освоении всех ресурсов своего острова.

Он распахал и засеял целые гектары лугов и земель, на которых вырубил лес;

отвел большое поле под брюкву, репу и щавель -- овощи, растущие в несколь-

ких местах на юге острова; с помощью огородных чучел защитил от птиц и

насекомых посадки пальмовой капусты; поставил два десятка ульев, куда тут же

вселились первые рои пчел, вырыл на берегу ямы и устроил в них садки с

пресной и морской водой, где развел лещей, морских ангелов (рыба с широкой

головой и мощными грудными плавниками, достигающая иногда двухметровой

длины), морских коньков и даже креветок. Он скопил огромные запасы сухих

фруктов, копченого мяса, соленой рыбы и маленьких твердых и ломких, как мел,

сыров, которые могли храниться сколь угодно долго. После многих бесплодных

попыток он открыл наконец способ получения чего-то вроде сахара, с которым

можно было варить варенье и заготовлять консервированные фрукты. Робинзон

добывал этот сахар из ствола пальмы определенной разновидности: ее ствол

утолщался не у корня или вершины, а в середине, она давала необыкновенно

сладкий сок. Срубив одно из таких деревьев, Робинзон отсек листья, венчающие

ствол, и из среза тут же начала сочиться густая сахаристая жидкость. Она

выделялась на протяжении многих месяцев, нужно было только регулярно делать

новые срезы, так как поры дерева довольно быстро закрывались. Одна лишь эта

пальма дала Робинзону девяносто галлонов патоки, которая, загустевая,

мало-помалу превратилась в огромную сладкую глыбу. И именно в один из этих

дней Тэн, сеттер с "Виргинии", выпрыгнул из-за куста и кинулся к Робинзону,

весь дрожа от нежной преданности своему новому хозяину.

Дневник. Тэн, мой верный товарищ по плаванию, вернулся ко мне.

Невозможно выразить мою радость в одной этой простой фразе. Я никогда не

узнаю, где и как жил он со времени кораблекрушения, но, кажется,

догадываюсь, что именно отталкивало его от меня доселе. Когда я в

сумасшедшем угаре строил "Избавление", Тэн на мгновение возник передо мной и

тут же со злобным рычанием умчался прочь. Я еще спрашивал себя, бедный

слепец, не одичал ли он от ужасов катастрофы и одинокого житья среди

незнакомой, враждебной природы. Какое невероятное самомнение! Из нас двоих

настоящим-то дикарем был я, и теперь для меня нет сомнений, что именно мой

звериный облик и безумное лицо оттолкнули бедного пса, оставшегося, по

истинной своей сути, куда более цивилизованным существом, нежели я, человек.

Мне известны многие случаи, когда собаки вынуждены были, часто против воли,

покидать хозяина, погрязшего в пороке, ничтожестве или безумии, -- ни одна

из них не подпустила бы такого даже к своей миске. Возвращение Тэна

исполнило меня ликованием, ибо оно и свидетельство моей победы над

разрушительными силами зла, увлекавшими меня в пропасть, и награда за эту

победу. Собака -- естественный спутник человека, -- человека, а не вонючего

дегенерата, в которого несчастье может превратить его, вырвав из окружения

людей. Отныне я по добрым карим собачьим глазам буду проверять, по-прежнему

ли достоин звания человека, невзирая на ужасную судьбу, что стремится

поставить меня на колени.

Но полностью вернуться к цивилизованному состоянию Робинзон мог, лишь

поселившись в нормальном жилище вместо закутка в глубине пещеры или навеса

из листьев. Теперь у него появился товарищ -- самое домашнее из всех

животных, и он обязан был построить для них обоих настоящий дом: вот она --

глубокая мудрость, заложенная в обыкновенном словесном родстве.

Он решил возводить его у входа в пещеру, где хранились все его

сокровища; вдобавок это была самая высокая точка острова. Сперва он выкопал

четырехугольную яму в три фута глубиной, которую заполнил галькой, а поверх

нее -- слоем белого песка. На этом фундаменте -- чистом и прекрасно

поглощавшем влагу -- он возвел сруб из пальмовых стволов, просветы между

ними законопатил хвоей и листьями. Легкая двускатная крыша из жердей была

крыта камышом, а поверх его листьями каучукового дерева, уложенными

наподобие черепиц. Стены изнутри Робинзон оштукатурил смесью мокрой глины и

рубленой соломы. Песочный пол он покрыл мозаикой из плоских сланцевых плиток

неправильной формы, а по ним разбросал козьи шкуры и камышовые циновки.

Кое-какая плетеная мебель, посуда и фонари, подзорная труба, сабля и одно из

ружей, повешенные на стену, -- все это имущество, спасенное с "Виргинии",

украсило дом, придало ему уютный, приветливый вид, которым Робинзон не

уставал восхищаться. Снаружи новое жилище выглядело странной туземной

хижиной, одновременно и дикой, и ухоженной; контраст между массивными

стенами и хрупкой крышей напоминал Робинзону о противоречивости собственного

его положения. Кроме того, ясно сознавая практическую бесполезность этой

"виллы", он придавал огромное значение моральному аспекту ее создания. И

потому вскоре решил не использовать ее по назначению, даже для приготовления

пищи, но тщательно и любовно украшать, ночуя в ней лишь по субботам, а в

другие дни по-прежнему пользуясь старым ложем в глубине пещеры, устланным

птичьим пухом и шкурами. Мало-помалу выстроенный дом превратился для него в

музей человеческой цивилизации, куда он всякий раз входил со священным

трепетом. Он даже придумал некий обряд: появляться там лишь в одеждах,

отысканных в сундуках с "Виргинии" (а среди нарядов этих было много

роскошных костюмов); богатый камзол, штаны до колен, чулки и башмаки

приводили его в торжественное настроение, -- он как бы отдавал должное всему

лучшему, что в нем было.

Вскоре Робинзон заметил, что солнце проникает в хижину только в

определенные отрезки дня, и счел необходимым завести часы или иное

устройство, способное измерять время. После нескольких опытов он остановился

на клепсидре (водяные часы) довольно примитивного устройства -- бутыли

прозрачного стекла, из которой сквозь проделанное в дне отверстие вода,

капля за каплей, падала в медный таз на полу. Бутыль опорожнялась ровно за

сутки, на стенки ее Робинзон нанес двадцать четыре деления, пометив их

римскими цифрами. Таким образом, уровень воды показывал время и днем и

ночью. Клепсидра стала для Робинзона огромным утешением. Слыша непрерывные

регулярные всплески падающих капель, он испытывал чувство гордости от того,

что время перестало быть для него мрачной бездной; он покорил его,

упорядочил, можно сказать, приручил, и так же предстояло постепенно

покориться самому острову, сдавшись перед душевной мощью

одного-единственного человека.

Дневник. Отныне, сплю я или бодрствую, пишу или готовлю пищу, время мое

размечено этим звуком "кап-кап" -- автоматическим, неизменным,

неуправляемым, неподкупным, точным, выверенным. О, какое пиршество духа для

меня все эти эпитеты -- свидетельство славных побед над силами зла! Я хочу,

я требую, чтобы все вокруг меня теперь было измерено, доказано,

зафиксировано математически точно и рационально. Нужно будет заняться

межеванием острова, составить его топографическую карту, занести эти данные

в кадастр. Мне хотелось бы снабдить табличкой каждое здешнее растение,

окольцевать каждую птицу, пометить клеймом каждое животное. Я не успокоюсь

до тех пор, пока этот загадочный, непроницаемый остров с его скрыто

бродящими соками и колдовскими чарами не будет очищен и преображен мною в

светлый и строгий дом, знакомый мне от погреба до крыши. Но достанет ли у

меня сил довести до конца этот титанический труд? Я намерен лечить Сперанца

горьким снадобьем рациональности, но найду ли в себе достаточно богатый

источник ее? Мерный голос клепсидры, всего лишь миг назад баюкавший меня

своей песней, успокаивающей, размеренной, как звук метронома, вдруг вызвал в

моем воображении совсем иной, пугающий образ: гранитная скала, которую

неумолимо подтачивают падающие капли воды. Бесполезно обманывать себя: мои

умственные способности угасают. И первое тому свидетельство -- расстройство

речи.

Тщетно заставляю я себя непрерывно говорить вслух, выражая каждую

мысль, каждое наблюдение, пусть даже слова мои обращены всего лишь к

деревьям или облакам; все равно я замечаю, как изо дня в день неостановимо

рушатся стены языковой цитадели, в которой мысли живется так же удобно и

уютно, как кроту -- в запутанном лабиринте своих ходов. Те островки речи, на

которые мысль опирается для развития и движения вперед (так человек прыгает

по камням, перебираясь через бурный ручей), разрушаются, бесследно исчезают.

Я то и дело недоуменно бьюсь над смыслом того или иного слова, особенно из

области абстрактных понятий. Мне доступен лишь конкретный, буквальный язык.

Метафоры, литоты (фигура умаления, намеренно ослабленное выражение,

подразумевающее больше того, что сказано), гиперболы требуют от меня

невероятного умственного напряжения, без которого мне не выразить все то

абсурдное, неявное, что содержат эти элементы риторики. Я думаю, этот

горестный спектакль распада моей души доставил бы немало радости филологам,

живущим в окружении людей; для меня же это излишняя роскошь, одновременно и

бесполезная и убийственная. Таково, например, понятие "глубины", над которым

я никогда не размышлял в сочетании его с другими словами, "глубокий ум",

"глубокая любовь"...

Странное, однако, предубеждение -- оно слепо соотносит глубину с

поверхностью, согласно чему "поверхностное" -- это не нечто "больших

размеров", а просто "неглубокое", тогда как "глубокое", напротив, обозначает

нечто "большой глубины", но не "малой поверхности". И, однако, такое

чувство, как любовь, на мой взгляд, гораздо лучше измерять ее широтою,

нежели глубиной. Ибо я мерю свою любовь к женщине тем, что одинаково люблю

ее руки, глаза, походку, повседневную одежду, предметы, коими она

пользуется, коих случайно коснулась, пейзаж, на фоне которого видел ее,

море, где она купалась... Все перечисленное, кажется мне, лежит именно на

поверхности! Тогда как посредственное, примитивно плотское чувство

направлено только в глубину, оставляя все прочее в безликом сером полумраке.

Аналогичный принцип (хотя мне уже трудновато рассуждать на эту тему)

справедлив и в отношении внутреннего и внешнего. Человек есть сокровище,

заключенное в грубую, дешевую оболочку: чем больше углубляешься внутрь, тем

больше скрытых доселе богатств обнаруживаешь в нем. Да, но что, если их там

нет? Если перед вами струя не полная, но заполненная однообразной аморфной

сердцевиной, подобно тряпичной кукле, набитой отрубями? Кому, как не мне,

знать, что ныне я не достоин звания человека, мыслящего существа со своим

лицом, со своими тайнами, что я всего лишь черная прореха на Сперанце, еле

видная точка обзора посреди острова, а точка -- она и есть точка, и ничего

более. Я думаю, что душа начинает обретать подлинную ценность лишь за

пределами жалкой оболочки тела -- кожи, отделяющей внутреннее от внешнего, и

что она способна бесконечно обогащаться лишь по мере объединения с тем, что

окружает одинокую точку во вселенной -- меня. Робинзон станет сказочно богат

в тот миг, когда полностью сольется со Сперанцею.

На следующий день Робинзон взялся за основание Палаты Мер и Весов. Он

возвел для нее павильон из самых прочных материалов -- гранитных блоков и

латеритовых плит. Внутри он устроил подобие алтаря -- почти языческого, а

вдоль стен разместил целую коллекцию символов человеческого разума: эталоны

дюйма, фута, ярда, вержа (старинная мера земли (примерно 10 аров)),

кабельтова, пинты, меры овса, буасо (старинная мера сыпучих тел, равная 12,5

литра), галлона, грена (старинная мера веса, равная 0,53 гр), драхмы

(весовая и денежная мера в Древней Греции), английской унции и английского

фунта.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.102 сек.)