АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Введение. Он все еще был там, когда я нагнал его

Читайте также:
  1. I ВВЕДЕНИЕ.
  2. Введение.
  3. Введение.
  4. Введение.
  5. ВВЕДЕНИЕ.
  6. Введение.
  7. Введение.
  8. ВВЕДЕНИЕ.
  9. Введение.
  10. Введение.
  11. Введение.

 

Барбадос.

Он все еще был там, когда я нагнал его. В отеле у моря.

Прошли недели, хотя почему я упустил столько времени, не знаю. Доброта здесь ни при чем, трусость тоже. Тем не менее я ждал. Я наблюдал за реставрацией великолепной квартирки на Рю‑Рояль, шаг за шагом, пока в ней не появилось хотя бы несколько изысканно обставленных комнат, в которых можно было проводить время, обдумывать все, что случилось и что еще могло произойти. Луи вернулся, чтобы поселиться вместе со мной, и занимался поисками письменного стола, максимально похожего на тот, что стоял в гостиной более сотни лет тому назад.

Дэвид оставил у моего человека в Париже массу посланий. Он скоро уезжает на карнавал в Рио. Ему меня не хватает. Он хотел бы, чтобы я присоединился к нему.

С его поместьем все устроилось прекрасно. Он стал Дэвидом Тальботом, молодым кузеном старика, который умер в Майами, и новым владельцем дома своих предков. Этого добилась Таламаска, восстановив состояние, что он им оставил, и назначив ему щедрую пенсию. Он ушел с поста Верховного главы ордена, но оставил за собой свой кабинет. Он навсегда останется под их крылом.

Если мне нужно, у него появился для меня небольшой подарок. Медальон с миниатюрой Клодии. Он его отыскал. Изящный портрет; тонкая золотая цепочка. Он у него с собой, если я захочу, он мне его пришлет. Или, может быть, я сам приеду навестить его и сам приму подарок из его рук?

Барбадос. Он чувствовал искушение вернуться, так сказать, на место преступления. Погода стоит чудесная. Он писал, что опять перечитывает «Фауста». У него столько ко мне вопросов. Когда я приеду?

Он больше не видел ни Бога, ни дьявола, хотя перед отъездом из Европы провел немало времени в разнообразных парижских кафе. На поиски Бога или дьявола он эту жизнь тратить тоже не собирался.

«Только ты знаешь, каким я стал, – писал он. – Я по тебе скучаю, я хочу с тобой поговорить. Неужели ты не можешь вспомнить, что я помог тебе, и простить мне все остальное?»

Именно этот морской курорт он мне и описывал – красивые здания, покрытые розовой штукатуркой, расползающиеся во все стороны крыши бунгало, мягкие ароматные сады и бесконечные виды на чистый песок и искрящееся прозрачное море.

Я пошел к ним только после того, как побывал в садах на горе, постоял на тех же утесах, что посещал и он, окинул взглядом поросшие лесами горы и прислушался к ветру, обитавшему в ветвях шумно щелкающих кокосовых пальм.

Рассказывал ли он мне о горах? О том, что можно посмотреть вниз прямо на глубокие мягкие долины, что соседние склоны кажутся такими близкими, что их можно потрогать рукой – а на самом деле они далеко‑далеко.

Кажется, нет, но цветы он описал прекрасно – похожее на креветку растение с крошечными цветками, орхидеи на дереве и рыжие лилии, неистово‑красные лилии с нежными дрожащими лепестками, папоротник, приютившийся в глубоких прогалинах, восковые «райские птицы» и высокие жесткие ивы с сережками, и крошечные, с желтой шейкой бутоны трубной лозы.

Мы сходим туда вместе, говорил он.

Ладно, так мы и поступим. Тихий хруст гравия. О да, нигде высокие покачивающиеся пальмы не бывают так прекрасны, как на этих утесах.

Я ждал, минула полночь, и тогда я спустился к раскинувшемуся у моря отелю. Во дворе, как он и сказал, было полно розовых азалий, больших восковых слоновьих ушей и темных глянцевых кустов.

Я прошел через пустую неосвещенную столовую, длинное открытое крыльцо и спустился на пляж. Я зашел далеко на мелководье, чтобы увидеть бунгало с крытыми верандами на расстоянии. Я сразу его нашел.

Двери в маленький внутренний дворик были открыты нараспашку, желтый свет, исходящий из помещения, заливал небольшую мощеную площадку, расписной стол и стулья. Он сидел внутри, как на освещенной сцене, лицом к ночи и к воде, и печатал на маленьком переносном компьютере; в тишине упруго щелкали клавиши, заглушая даже ленивую, мягко пенящуюся волну.

Из одежды на нем ничего не было, за исключением пары белых пляжных шорт. Кожа приобрела темно‑золотистый оттенок, словно он целыми днями спал на солнце. В темно‑коричневых волосах просвечивали золотые полосы. Его голые плечи и гладкая безволосая грудь слегка светились. Мускулы на талии очень твердые. Бедра отливают золотистым блеском, а на тыльной стороне рук – редкие волоски.

Пока я был жив, я эти волоски даже не замечал. Или, может быть, они мне не нравились. Правда, не знаю. Теперь они мне нравились. Нравилось и то, что он выглядел в этом теле чуть худее, чем я. Да, все кости тела выделяются заметнее, в соответствии, полагаю, с неким современным стилем здоровой жизни, который утверждает, что необходимо следовать моде и недоедать. Ему это шло, шло и телу; полагаю, шло им обоим.

Комната за его спиной выглядела очень аккуратной и простоватой, в стиле островов, с балками до потолка и выложенным розовой плиткой полом. Кровать накрыта пестрым, пастельных оттенков покрывалом с неровным геометрическим индийским узором. Шкаф и тумбочки – белые, разрисованные яркими цветами. Освещение щедрое, благодаря большому количеству незатейливых ламп.

Я не мог не улыбнуться, видя, как он сидит среди этой роскоши и самозабвенно печатает, – Дэвид‑ученый, глаза пляшут от наплыва идей в голове.

Приблизившись, я обратил внимание, что он очень чисто выбрит. Ногти подстрижены и отполированы, вероятно, даже профессиональным маникюристом. Волосы остались прежней густой копной, с которой я так небрежно обращался, находясь в этом теле, но их тоже подстригли и придали им куда более приятную форму. Рядом с ним лежал экземпляр «Фауста», открытый, на нем – ручка, многие страницы загнуты или отмечены маленькими серебристыми скрепками.

Я все еще неторопливо производил осмотр, отметив стоящую рядом бутылку шотландского виски и хрустальный бокал с толстым дном, пачку маленьких тонких сигар, когда он поднял глаза и увидел меня.

Я стоял на песке вдалеке от крыльца с низкими бетонными перилами, но при свете меня вполне можно было разглядеть.

– Лестат, – прошептал он. Его лицо просветлело. Он немедленно поднялся и направился ко мне знакомой грациозной походкой. – Слава Богу, ты пришел.

– Думаешь? – спросил я. Я вспомнил тот момент в Новом Орлеане, когда я смотрел, как суетливо выбегает из Кафе дю Монд Похититель Тел, и решил, что с другим человеком внутри это тело сможет двигаться, как пантера.

Он хотел обнять меня, но когда я застыл и чуть‑чуть отодвинулся, он остановился и сложил руки на груди – жест, принадлежавший, казалось, всецело этому телу, так как я не помнил, чтобы видел его до Майами. Эти руки были тяжелее, чем его прежние руки. И грудь шире.

Она выглядела ужасно голой. А глаза – чистыми и неистовыми.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

– Правда? Несомненно, ты здесь не отшельником живешь.

– Нет, с остальными я, на мой взгляд, встречаюсь даже слишком часто. Чересчур много званых ужинов в Бриджтауне. Несколько раз приезжал и уезжал мой друг Эрон. И другие члены здесь бывают. – Он сделал паузу. – Я не могу выносить их общество, Лестат. Я не могу находиться в поместье Тальботов со слугами и притворяться, что я сам себе кузен. В том, что произошло, есть нечто отвратительное. Иногда я не могу смотреть в зеркало. Но об этой стороне мне говорить не хочется.

– Почему же?

– Это временный период, период адаптации. Шок в конце концов пройдет. У меня еще столько дел. Как же я рад, что ты пришел, я чувствовал, что ты придешь. Сегодня утром я чуть не уехал в Рио, но у меня появилось отчетливое чувство, что вечером придешь ты.

– Ну и ну.

– В чем дело? Почему такое мрачное лицо? Почему ты злишься?

– Не знаю. В последнее время мне не требуются причины, чтобы злиться. Я должен бы быть счастлив. И скоро буду. Так всегда бывает – все‑таки сегодня важная ночь.

Он пристально посмотрел на меня, пытаясь вычислить, что я имел в виду, или же, что более важно, как правильнее ответить.

– Заходи в дом, – наконец сказал он.

– Может, посидим в тени, на крыльце? Мне нравится бриз.

– Конечно, как скажешь.

Он зашел в комнатку, чтобы взять бутылку виски, налил себе выпить и присоединился ко мне за деревянным столиком. Я только что уселся на один из стульев и смотрел прямо в море.

– Так чем ты занимался? – спросил я.

– С чего же мне начать? – спросил он. – Я постоянно делаю записи – стараюсь описать все мелкие ощущения, новые открытия.

– Остаются ли сомнения в том, что ты прочно закрепился в этом теле?

– Никаких сомнений. – Он сделал большой глоток виски. – И, видимо, никаких ухудшений не наблюдается. Знаешь, я ведь этого боялся. Боялся даже когда в этом теле был ты, но не хотел говорить. У нас и без того было достаточно причин для беспокойства, правда? – Он повернулся, посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся. И тихим потрясенным голосом добавил: – Ты смотришь на человека, которого знаешь изнутри.

– Да нет, не особенно, – ответил я. – Расскажи мне, как ты справляешься с восприятием посторонних... тех, кто ни о чем не догадывается. Как женщины, приглашают тебя в спальни? А молодые мужчины?

Он посмотрел вдаль, на море, и в его лице внезапно появилась некоторая горечь.

– Ты знаешь ответ. Подобные приключения – не мое призвание. Мне нет до них дела. Я не говорю, что не получил удовольствия от нескольких сафари в спальне. Но меня ждут более важные дела, Лестат, куда более важные дела.

Я хочу съездить в разные места – в страны и города, которые всегда мечтал посетить. Рио – только начало. Я должен разрешить некоторые тайны, прояснить определенные вещи.

– Да, могу себе представить.

– Когда мы в последний раз были вместе, ты произнес очень важные слова. Ты сказал – конечно, ты не пожертвуешь Таламаске еще и эту жизнь. Так вот, они ее не получат. Моя первостепенная мысль заключается в том, что я не должен прожить ее зря. Что я должен сделать нечто чрезвычайно важное. Конечно, в каком именно направлении, я сразу не пойму. Будет период путешествий, приобретения знаний, оценки, а потом уже я приму решение относительно направления. И, погружаясь в исследования, я пишу. Я все записываю. Иногда целью мне кажутся сами записи.

– Понимаю.

– Мне о стольком хочется тебя спросить. Меня преследуют вопросы.

– Почему? Какие вопросы?

– О том, что ты пережил за те несколько дней, и сожалеешь ли ты хоть немного о том, что мы так скоро окончили это приключение.

– Какое приключение? Ты говоришь о моей жизни в качестве смертного человека?

– Да.

– Не жалею.

Он заговорил было снова, но резко замолчал. Потом продолжил.

– Что ты из этого вынес? – спросил он тихим пламенным голосом.

Я повернулся и опять взглянул на него. Да, лицо несомненно стало более угловатым. Значит, личность обострила черты лица и придала ему больше определенности. Прекрасно, решил я.

– Прости, Дэвид, я отвлекся. Спроси еще раз.

– Что ты из этого вынес? – спросил он с привычным терпением. – Какой урок?

– Не знаю, был ли это урок, – ответил я. – И мне нужно время, чтобы понять, чему я научился.

– Да, конечно, я понимаю.

– Могу сказать тебе, что у меня появилась новая страсть к приключениям, к странствиям, совсем как ты описываешь. Я хочу вернуться в тропики. Когда я ходил навестить Гретхен, то почти их не видел. Там есть один храм. Я хочу увидеть его снова.

– Ты никогда не рассказывал мне, что там произошло.

– Ну да, я рассказывал, но ты тогда был Рагланом. Свидетелем моей исповеди стал Похититель Тел. Черт, ну зачем ему нужно было красть такое? Но я уклоняюсь от темы. Существует столько мест, где мне тоже хочется побывать.

– Да.

– Новое влечение ко времени, к будущему, к тайнам естественного мира. Стать наблюдателем, которым я стал в ту давнюю ночь в Париже, когда меня силой превратили в то, что я есть. Я утратил иллюзии. Я лишился своей любимой лжи. Можешь сказать, что я пережил тот момент заново и Родился во Тьму по собственной воле. Да с какой радостью!

– Ну да, я понимаю.

– Правда? Тем лучше для тебя.

– Почему ты так говоришь? – Он понизил голос и заговорил медленнее. – Тебе требуется мое понимание, так же как и мне твое?

– Ты меня никогда не понимал, – ответил я. – О, это не обвинение. Ты живешь с иллюзиями на мой счет и благодаря им ты можешь выносить мои визиты, беседовать со мной, даже давать мне приют и помогать мне. Знай ты, кто я на самом деле, ты бы никогда этого не сделал. Я пытался тебе объяснить. Говоря о своих снах.

– Ты ошибаешься. Это говорит твое тщеславие, – сказал он.‑Ты любишь воображать, что ты хуже, чем есть на самом деле. Какие сны? Не помню, чтобы ты говорил со мной о снах.

Я улыбнулся.

– Не помнишь? Подумай, Дэвид, это было давно. Мой сон про тигра. Я боялся за тебя. А теперь угроза, присутствовавшая в том сне, воплотится в жизнь.

– О чем ты?

– Я сделаю это с тобой, Дэвид. Я заберу тебя с собой.

– Что? – Он перешел на шепот. – Что ты такое говоришь? – Он наклонился вперед, стараясь разглядеть выражение моего лица. Но свет был сзади, а смертное зрение для этого недостаточно остро.

– Я же только что сказал. Я сделаю это с тобой, Дэвид.

– Зачем, зачем ты так говоришь?

– Потому что это правда, – ответил я. Я встал и ногой оттолкнул стул в сторону.

Он уставился на меня. Только сейчас его тело отреагировало на опасность – я увидел, как напряглись превосходные мускулы его рук. Он не сводил с меня глаз.

– Зачем ты так говоришь? Ты не мог бы так поступить со мной, – сказал он.

– Конечно, мог бы. Так и будет. Все это время я твердил тебе, что во мне живет зло. Я говорил тебе, что я и есть дьявол. Дьявол из твоего «Фауста», дьявол из твоих видений, тигр из моего сна!

– Нет, это неправда. – Он вскочил на ноги, перевернув за собой стул, и чуть не потерял равновесие. Он шагнул назад, в комнату. – Ты не дьявол, и ты сам это понимаешь. Не делай этого со мной! Я запрещаю! – Он стиснул зубы, произнося последние слова. – В сердце своем ты такой же человек, как и я. И ты этого не сделаешь.

– Черта с два, – ответил я. Я засмеялся. Ничего не мог с собой поделать. – Дэвид, Верховный глава ордена. Дэвид, жрец кандомбле.

Он попятился по выложенному плиткой полу, теперь полностью осветились его лицо и напряженные, сильные мускулы рук.

– Хочешь со мной драться? Это бесполезно. Никакая сила на земле меня не остановит.

– Я скорее умру, – сказал он тихим придушенным голосом. Его лицо темнело, к нему приливала кровь. Ах, кровь Дэвида.

– Я не дам тебе умереть. Что же ты не вызываешь своих старых бразильских духов? Уже не помнишь, как это делается, да? Сердце у тебя к этому не лежит. Но, если ты их и вызовешь, пользы не будет.

– Ты не можешь этого сделать, – сказал он, пытаясь овладеть собой. – Ты не сможешь отплатить мне таким образом.

– Да, вот так дьявол расплачивается со своими помощниками!

– Лестат, я же помог тебе справиться с Рагланом! Я помог тебе восстановить твое тело, и где же твоя клятва верности? Куда делись твои слова?

– Я обманул тебя, Дэвид. Я обманываю как себя, так и всех остальных. Вот чему меня научила моя экскурсия в этой плоти. Дэвид, ты меня удивляешь. Ты злишься, очень злишься, но не боишься. Ты похож на меня, Дэвид – вы с Клодией единственные, кто действительно обладает моей силой.

– Клодия, – кивнул он. – Ах да, Клодия. У меня есть для тебя кое‑что, дорогой друг.

Он отошел, намеренно повернувшись спиной, чтобы я оценил бесстрашие этого жеста, и медленно, отказываясь торопиться, подошел к стоявшему у кровати сундуку. Когда он обернулся, в руке его был маленький медальон. – Из Таламаски. Медальон, что ты описывал.

– А, медальон. Давай сюда. – Только сейчас я заметил, как дрожат его руки, управляясь с овальным золотым футлярчиком. И пальцы, не так уж хорошо он с ними знаком, правда? Наконец он открыл его и швырнул мне; я посмотрел на миниатюру – ее лицо, ее глаза, ее золотые кудри. Ребенок, глядящий на меня из‑под маски невинности. Или это не маска?

И постепенно из обширного затуманенного водоворота памяти выплыл момент, когда я впервые бросил взгляд на эту безделушку с золотой цепочкой... когда на темной грязной улице я наткнулся на зачумленную лачугу, где лежала ее мертвая мать, а сам смертный ребенок стал пищей для вампира – крошечное белое тельце беспомощно трепетало в объятиях Луи.

Как же я смеялся над ним, как тыкал в него пальцем, а потом схватил с вонючей постели тело мертвой женщины – матери Клодии – и принялся танцевать с ним по комнате. А на ее шее поблескивали золотая цепь и медальон, ибо даже самый наглый вор не вошел бы в лачугу, чтобы украсть пустячок из самой утробы чумы.

Роняя бедный труп, я схватил его левой рукой. Замок сломался, я раскрутил цепочку над головой, словно небольшой трофей, и бросил в карман, переступая через тело умирающей Клодии, чтобы побежать по улице вдогонку за Луи.

Только несколько месяцев спустя я обнаружил его в том самом кармане и поднес его к свету. Когда писали этот портрет, она была живым ребенком, но Темная Кровь придала ей то же приторное совершенство, что и художник. Это была моя Клодия, и я оставил медальон в сундуке, а как он попал в Таламаску или в другое место, я не знаю.

Я держал его в руках. Я поднял глаза. Я как будто только что побывал в том полуразрушенном доме, но вернулся сюда и увидел Дэвида. Он что‑то говорил, но я его не слышал, а теперь до меня отчетливо донесся его голос:

– Ты сделаешь это со мной? – спросил он, и тембр голоса выдал его точно так же, как и дрожащие руки. – Посмотри на нее. Ты сделаешь это со мной?

Я взглянул на ее крошечное личико, а потом на него.

– Да, Дэвид, – сказал я. – Я говорил ей, что повторю все заново. И повторю с тобой.

Я перебросил медальон из комнаты через крыльцо, через песок – в море. Цепочка на миг оставила на небе золотую царапину, а потом исчезла, словно растворилась в прозрачном свете.

Он отскочил назад с удивившей меня скоростью и прижался к стене.

– Не надо, Лестат.

– Не спорь со мной, старый друг. Не трать зря силы. У тебя впереди еще целая ночь открытий.

– Ты этого не сделаешь! – выкрикнул он так низко, что его голос больше походил на гортанный рев. Он сдедал выпад, как будто считал, что сможет сбить меня с ног, ударил двумя кулаками в грудь, но я не пошевелился. Он упал, ударился и уставился на меня с выражением неподдельного гнева в полных слез глазах. Кровь опять бросилась ему в лицо, отчего оно стало еще темнее. И только теперь, увидев всю тщетность любой попытки защититься, он решил бежать.

Не успел он домчаться до крыльца, как я схватил его за горло. Пока он бешено сопротивлялся, как зверь, чтобы оторвать от себя мои пальцы и высвободиться, я массировал его шею. Я медленно приподнял его и, легко подставив под его затылок левую руку, я впился зубами в тонкую, ароматную молодую кожу и принял первый пузырящийся поток крови.

Ах, Дэвид, любимый Дэвид. Никогда еще я не погружался в душу, которую так хорошо знал. Что за густые и удивительные картины меня окружили: мягкий, прекрасный солнечный свет, рассекающий заросли секвой, хруст высокой травы в вельдте, грохот огромного ружья и дрожание земли под гулкими слоновьими шагами. Я увидел все: все бесконечные летние дожди, омывающие джунгли, вода, затопляющая сваи и крыльцо, сверкающая в небе молния, а за ними – бунтующее, грохочущее, обвиняющее сердце: «Ты меня предал, ты меня предал, ты забираешь меня против воли», – и густая, вкусная, соленая, жаркая кровь.

Я отбросил его назад. Для начала хватит. Я смотрел, как он с трудом поднимается на колени. Что видел он в те секунды? Узнал ли он, как темна и своевольна моя душа?

– Ты меня любишь? – сказал я. – Я твой единственный друг во всем мире?

Я наблюдал, как он ползет по полу. Он ухватился за ножку кровати и поднялся, потом у него закружилась голова, и он снова упал. И опять постарался встать.

– Ну давай, помогу! – сказал я. Я развернул его, поднял и вонзил зубы в прежние крошечные ранки.

– Ради Бога, прекрати, не надо. Лестат, я тебя умоляю, не надо.

Зря умоляешь, Дэвид. О, какое восхитительное молодое тело, отталкивающие меня руки – какая же у тебя воля, даже в трансе, мой прекрасный друг. А теперь мы с тобой – в старой доброй Бразилии, не правда ли, в крошечной комнатке: он вызывает по именам духов Кандомбле, вызывает, и что, они придут?

Я выпустил его. Он снова опустился на колени, накренился вбок, уставился в пространство. Для второй атаки достаточно. В комнате поднялся слабый грохот. Слабый стук.

– Так у нас здесь целая компания? Маленькие невидимые друзья?

Да, посмотри, зеркало шатается. Сейчас упадет!

Оно рухнуло на плитки, вывалилось из рамы и взорвалось осколками света. Он опять хотел подняться.

– Знаешь, какие они на ощупь, Дэвид? Ты меня слышишь? Как шелковые флажки. Такие вот, слабенькие.

Я следил, как он поднимается на колени. Он опять пополз по полу. Неожиданно он встал и бросился вперед. Он схватил лежавшую у компьютера книгу и, обернувшись, бросил ею в меня. Она упала у ног. У него кружилась голова. Он едва мог стоять, его глаза покрылись пеленой.

А потом он повернулся и практически выпал на крыльцо, споткнулся о перила и оказался на пляже.

Я пошел за ним, он, спотыкаясь, брел по белому песчаному склону. Жажда усиливалась, понимая только то, что всего несколько секунд назад здесь была кровь, ей нужно еще. Добравшись до воды, он остановился, пошатнулся, от обморока его удерживала лишь железная воля.

Я взял его за плечо и ласково обнял правой рукой.

– Нет, будь ты проклят, проклят. Нет, – сказал он. Собрав остатки силы, он ударил меня, толкнул кулаком в лицо, но только в кровь ободрал костяшки пальцев, столкнувшись с неподатливой кожей.

Я скрутил его, глядя, как он пинает меня ногами, вновь и вновь бьет мягкими бессильными руками; и я еще раз зарылся лицом ему в шею, лизнул ее, понюхал и в третий раз впился в него зубами. Мммм... вот это уже экстаз. Интересно, могло бы то, старое тело, изношенное возрастом, угостить меня таким блюдом? Его горячая рука на моем лице. Какой ты сильный. Очень сильный. Да, дерись со мной, дерись, как я дрался с Магнусом. Как приятно, что ты сопротивляешься. Мне это нравится. Правда.

Что у нас на этот раз, когда я впадаю в забытье? Самые чистые молитвы, обращенные не к богам, в которых мы не верим, не к распятому Христу, не к старой Деве‑царице. Но ко мне.

– Лестат, друг мой. Не лишай меня жизни. Не надо. Отпусти меня.

М‑м‑м‑м. Я еще крепче обхватил его рукой вокруг груди. Потом отстранился, облизав рану.

– Ты плохо выбираешь друзей, Дэвид, – прошептал я, слизывая кровь с губ и заглядывая ему в лицо.

Он был почти мертв. Какие у него красивые, сильные, белые зубы и мягкие губы. Под веками видны одни белки. А как боролось его сердце – это молодое, безупречное смертное сердце. Сердце, накачавшее кровью мой мозг. Сердце, что подскочило и остановилось, – и я с испугом увидел приближение смерти.

Я приложил ухо к его груди и прислушался. Я услышал, как визжит «скорая помощь» в Джорджтауне.

«Не дай мне умереть».

Я увидел его в том сне о гостинице, с Луи и Клодией. Может быть, все мы – разрозненные порождения снов дьявола?

Сердце замедляло темп. Момент вот‑вот настанет. Еще один глоток, друг мой.

Я поднял его и перенес через пляж обратно в комнату. Я поцеловал ранки, лизнул их и еще раз запустил в них зубы. Его тело дрогнуло в спазме, с губ сорвался вскрик.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– Да, а я люблю тебя, – ответил я, задыхаясь, так как в рот мне опять хлынула жаркая кровь.

Сердце забилось еще медленнее. Он проваливался в воспоминания, возвращаясь назад, к колыбели, когда не было еще резких, отчетливых, членораздельных слов, стеная про себя, словно подпевая старой, знакомой мелодии.

Ко мне прижималось его теплое тело, руки болтались, глаза закрылись, голову я удерживал пальцами левой руки. Тихий стон угас, и сердце внезапно забилось мелким, приглушенным стуком.

Я впивался зубами в собственный язык, пока боль не стала невыносимой. Я снова и снова протыкал его клыками, поворачивая его то вправо, то влево, а потом прижал свой рот к его рту, заставил его раскрыть губы, и кровь потекла ему на язык.

Мне показалось, что время остановилось. Я узнал вкус собственной крови, залившей рот и мне, и ему. Вдруг его зубы сомкнулись на моем языке. Они укусили меня резко, угрожающе, со всей смертной силой, оставшейся в его челюсти, и цапали сверхъестественную плоть, выскребая кровь из сделанных мной порезов, с такой силой, что, казалось, они отсекли бы мне язык, если бы смогли.

Его пронзил жестокий спазм. Спина под моей рукой изогнулась. А когда я отстранился, чувствуя жгучую боль во рту, на языке, он жадно приподнялся, все еще ничего перед собой не видя. Я разорвал запястье. Держи, любовь моя. Вот она, не по капле, но из самой реки моего существа. И когда его рот сомкнулся на этот раз, боль достигла самых корней моего организма, запутывая сердце в пылающую сеть. Ради тебя, Дэвид. Пей еще. Будь сильным. Теперь я от этого не умру, как бы долго оно ни продлилось. Воспоминания о тех ушедших временах, когда я этого страшился, показались мне неловкими, глупыми, они померкли и оставили нас наедине.

Я встал па колени, поддерживая его, зная, что так и должно быть, пусть боль распространится по всем венам, по всем артериям. Мне стало так жарко и так больно, что я медленно улегся на пол, не выпуская его из рук, прижимая запястье к его рту, поддерживая ладонью его голову. У меня закружилась голова. Мое собственное сердце угрожающе замедлило ход. Он все пил и пил, и на фоне яркой темноты перед закрытыми глазами я увидел тысячи крошечных сосудов, опустошенных, съежившихся и провисших, словно тонкие черные нити разорванной ветром паутины.

Мы снова очутились в номере новоорлеанской гостиницы, в кресле молча сидела Клодия. За окном то и дело подмигивали тусклые городские лампы. Какое темное, тяжелое небо, никакого намека на будущее городское зарево.

«Я же говорил, что сделаю все еще раз», – сказал я Клодии.

«Да что ты мне объясняешь? Ты прекрасно знаешь, что я не задавала тебе никаких вопросов. Я уже много лет как умерла».

Я открыл глаза.

Я лежал в комнате, на холодных плитках, он стоял надо мной, смотрел на меня, и в лицо ему светил электрический свет. У него больше не было карих глаз; они наполнились мягким, слепящим, золотистым светом. Его гладкую смуглую кожу уже завоевывал сверхъестественный блеск, благодаря чему она чуть‑чуть побледнела и стала еще больше отливать золотом, в волосах уже появился тот самый зловещий, великолепный глянец, освещение стремилось к нему, отражалось в нем, играло вокруг, будто считало его неотразимым, – высокая ангельская мужская фигура с озадаченным и ошеломленным выражением лица.

Он молчал. А я не мог разгадать, что скрывается за этим выражением. Только я знал, какие он узрел чудеса. Я знал, что он видит, когда оглядывается вокруг – смотрит на лампу, на осколки зеркала, на небо за окном. Он опять всмотрелся в меня.

– Тебе плохо, – прошептал он. В его голосе зазвучала наша кровь! – Да? Тебе плохо?

– Ради Бога, – ответил я резким, хриплым голосом. – Неужели тебя волнует, плохо мне или нет?

Он отпрянул от меня, расширив глаза, словно каждая секунда придавала его глазам новую силу, потом отвернулся и как будто забыл, что я рядом. Из его глаз не исчезало зачарованное выражение. А потом, согнувшись от боли, с искаженным лицом он направился на крыльцо и пошел к морю.

Я сел. Комната мерцала. Я отдал ему всю кровь, какую он смог выпить, до последней капли. Меня парализовало от жажды, я едва мог удержаться на месте. Я обхватил колени руками и постарался сидеть, не падая от слабости на пол. Я поднес левую руку к свету, чтобы рассмотреть ее получше. На ней вздулись вены, разглаживающиеся на глазах.

Я чувствовал, как жадно забилось мое сердце. Но, невзирая на острую, ужасную жажду, я понимал, что она подождет. Я не лучше больного смертного знал, почему я излечиваюсь после случившегося. Но над моим восстановлением усиленно и ровно работал некий внутренний мотор, как будто ему непременно нужно избавить от слабости сложную смертоносную машину, дабы она снова отправилась на охоту.

Поднявшись наконец с пола, я пришел в себя. Я отдал ему намного больше крови, чем когда‑либо отдавал другим. Все кончено. Я все сделал правильно. Он будет таким сильным! Господи, он будет сильнее, чем многие старейшие.

Но пора его найти. Он умирает. Необходимо помочь ему, пусть даже он захочет меня оттолкнуть.

Я нашел его по пояс в воде. Его трясло, и от боли он хватал ртом воздух, хотя и старался молчать. Он нашел медальон и обернул золотую цепочку вокруг сжатой в кулак руки.

Я обнял его, чтобы успокоить. Я сказал, что это продлится совсем недолго. А когда кончится, то кончится навсегда. Он кивнул.

Через какое‑то время я почувствовал, что его мускулы расслабляются. Я уговорил его выйти на мелководье, где идти будет проще, несмотря на нашу силу, и мы вместе пошли по пляжу.

– Тебе нужно пойти на охоту, – сказал я. – Как ты думаешь, ты справишься один?

Он покачал головой.

– Ладно, я пойду с тобой и покажу тебе все, что нужно знать. Но сначала идем к водопаду, вон туда. Я его слышу. А ты? Там ты сможешь вымыться.

Он кивнул и последовал за мной, наклонив голову, все еще обхватив живот руками; периодически его тело напрягалось от последних жестоких судорог, неизменно сопутствующих смерти.

Когда мы добрались до водопада, он легко переступил через опасные камни, снял шорты и встал прямо под шумный поток, омывший его лицо, тело и широко раскрытые глаза. В какой‑то момент он встряхнулся и выплюнул воду, случайно попавшую в рот.

Я наблюдал за ним, чувствуя, как с каждой секундой ко мне возвращаются силы. Я подпрыгнул над водопадом и приземлился на утесе. Внизу осталась его крошечная фигурка – она отступила, вся в пене, и посмотрела на меня.

– Можешь подойти ко мне? – тихо произнес я.

Он кивнул. Отлично, он услышал. Он отошел назад и совершил гигантский прыжок, поднявшись прямо из воды, приземлился на склоне утеса в нескольких ярдах от меня, легко ухватившись руками за скользкие камни. По ним он и вскарабкался ко мне, ни разу не оглянувшись вниз.

Меня откровенно изумила его сила. Но дело не просто в силе. Дело в его полном бесстрашии. А сам он, казалось, просто обо всем забыл. Он просто осматривался, глядя на пробегавшие мимо облака, на тихо мерцающее небо. Он посмотрел на звезды, затем – на джунгли, спускающиеся за высокими скалами.

– Ты испытываешь жажду? – спросил я.

Он кивнул, задержав на мне мимолетный взгляд, а потом посмотрел на море.

– Хорошо, тогда мы вернемся в твои комнаты, ты оденешься для прогулок по смертному миру, и мы отправимся в город.

– Так далеко? – спросил он. Он указал на горизонт. – В том направлении плывет небольшой катер.

Я мысленно поискал его и увидел катер глазами человека на борту. Жестокое непривлекательное существо. Контрабанда. Он злился, что его пьяные товарищи оставили его завершить рейс в одиночку.

– Ладно, – сказал я. – Пойдем вместе.

– Нет, – ответил он. – Думаю, мне лучше пойти... одному. – Он повернулся, не дожидаясь ответа, и быстро грациозно спустился на пляж. Он, как полоска света, прошел по воде, нырнул в волны и поплыл сильными быстрыми гребками.

Я спустился по краю утеса, нашел узкую неровную тропинку и апатично шел по ней, пока не вернулся в комнату. Я уставился на обломки – разбитое зеркало, перевернутый стол, лежащий на боку компьютер, упавшая на пол книга. На крыльце валялся стул. Я развернулся и вышел.

Я пошел назад, в сады. Луна стояла очень высоко, и, следуя посыпанной гравием тропе, ведущей по самому краю, я поднялся на вершину, где и остановился, глядя на тонкую ленточку белого пляжа и мягкое беззвучное море. Наконец я сел, прислонившись к стволу большого темного дерева, расправившего надо мной ветви в виде легкого купола, я положил руку на колено, а голову – на руку. Так прошел час.

Я услышал, что он приближается, поднимается по тропе быстрым легким шагом, какого не бывает у смертных. Подняв глаза, я увидел, что он вымылся и оделся, даже причесался, к нему пристал запах выпитой крови – наверное, он шел от губ. Совсем не слабое, плотское создание, как Луи, о нет, намного сильнее. Но процесс еще не закончился. Боль, вызванная смертью, прошла, но его тело на глазах твердело, а неяркий золотистый блеск кожи радовал глаз.

– Зачем ты это сделал? – спросил он. Не лицо, а маска. Она сверкнула гневом. – Зачем ты это сделал?

– Не знаю.

– Вот только этого не надо. И не надо мне твоих слез. Зачем ты это сделал?

– Я сказал правду. Не знаю. Могу назвать много причин, но я не знаю; я сделал это, потому что хотел, хотел. Потому что я хотел узнать, что из этого выйдет, хотел... но не мог. Я понял это, вернувшись в Новый Орлеан. Я столько ждал, но не мог. А теперь сделал.

– Жалкий, лживый ублюдок. Ты сделал это из жестокости и злобы! Потому что твой эксперимент с Похитителем Тел пошел наперекосяк! Но он совершил со мной чудо – принес мне молодость, переродил меня, а ты пришел в бешенство – еще бы, я столько выиграл, когда ты так пострадал.

– Может, ты и прав!

– Прав. Признайся. Признайся, как это мелочно. Признайся, что ты злобствовал, что ты не мог дать мне ускользнуть в будущее в теле, выдержать которое у тебя не хватило мужества!

– Возможно.

Он подошел и, твердо, настойчиво схватив меня за руку, попытался поставить на ноги. Ничего, конечно, не вышло. Он не смог сдвинуть меня с места ни на дюйм.

– Ты еще недостаточно силен, чтобы играть в эти игры, – сказал я. – Если не прекратишь, я тебя ударю, и ты перевернешься на спину. Тебе не понравится. Слишком уж много в тебе собственного достоинства. Так что кончай с дешевым смертным мордобоем, пожалуйста. – Он повернулся ко мне спиной, скрестил руки и наклонил голову.

Я слышал доносившиеся от него тихие звуки отчаяния и почти что переживал вместе с ним. Он начал удаляться, и я опять уткнулся лицом в руку. Но тут услышал, что он вернулся.

– Зачем? Я хочу хоть что‑нибудь услышать. Какое‑нибудь признание.

– Нет, – сказал я.

Он протянул руку и вцепился мне в волосы, намотал их на пальцы и дернул мою голову вверх так, что меня пронзила боль.

– Ты слишком далеко заходишь, Дэвид, – зарычал я, высвобождаясь. – Еще одна такая штучка, и я скину тебя со скалы.

Но увидев его лицо, его мучения, я угомонился.

Он опустился на колени передо мной, и мы оказались лицом к лицу.

– Зачем, Лестат? – спросил он измученным, грустным голосом, и у меня заныло сердце.

Охваченный стыдом и горем, я снова прижался закрытыми глазами к правой руке, а левой накрыл голову. И ничто, никакие мольбы, проклятья и крики, даже его тихий уход, не смогли заставить меня поднять голову.

Задолго до наступления утра я отправился его искать. Комната была убрана, его чемодан лежал на кровати. Компьютер закрыт, на гладком пластиковом футляре лежал «Фауст».

Но его здесь не было. Я обыскал весь отель, но так его и не нашел. Я обыскал сады, потом леса, сначала в одном направлении, затем – в другом, но безуспешно.

Наконец я нашел высоко в горах небольшую пещеру, зарылся поглубже и заснул.

Что толку описывать мое горе? Или тупую темную боль? Что толку говорить, что я в полной мере осознал свою несправедливость, бесчестность, жестокость? Я понимал важность содеянного.

Я познал до конца и себя, и свое зло и теперь не ждал от мира ничего, кроме точно такого же зла.

Как только солнце опустилось в море, я проснулся. С высокого обрыва я посмотрел на сумерки, потом спустился и отправился на охоту в город. Довольно скоро привычный вор попытался задержать меня и обокрасть, я отнес его в переулок и иссушил – медленно, с наслаждением, в нескольких шагах от гулявших рядом туристов. Тело я спрятал в глубине переулка и пошел своей дорогой. А где она, моя дорога?

Я вернулся в отель. Вещи лежали на месте, но его не было. Я еще раз отправился на поиски, борясь со страхом, что он уже с собой разделался, и потом осознал, что для такой простой вещи он слишком силен. Даже если он остался лежать на яростном солнце, в чем я сильно сомневался, оно не уничтожило бы его полностью.

Но меня терзали всевозможные страхи: возможно, он до того обожжен и искалечен, что не может самостоятельно двигаться. Его нашли смертные. Или же пришли другие вампиры и похитили его. Или же он сейчас придет и снова осыплет меня проклятьями. Этого я тоже боялся.

В конце концов я вернулся в Бриджтаун, не в силах покинуть остров, не зная, что с ним стало. До рассвета оставался час, а я все еще искал его. На следующую ночь я его тоже не нашел. Как и еще через одну ночь.

В результате, измученный и умом, и душой, сказав себе, что не заслуживаю ничего, кроме горя, я отправился домой.

В Новый Орлеан наконец‑то проникло весеннее тепло, и город под чистым фиолетовым вечерним небом так и кишел туристами. Сначала я пошел в свой старый дом, чтобы избавить старушку от забот о Моджо, однако она отнюдь не рада была с ним расстаться, вот только он явно очень по мне скучал. И мы с ним прошествовали на Рю‑Рояль.

Не успев подняться по ступенькам черного хода, я понял, что в квартире кто‑то есть. Я на секунду остановился, выглянув в отреставрированный дворик с оттертыми плитами и романтичным фонтанчиком с херувимами, изливавшими в резервуар потоки прозрачной воды из огромных раковин в виде рогов изобилия.

У старой кирпичной стены высадили клумбу темных нежных цветов, в углу себя прекрасно чувствовали банановые деревья, чьи длинные, похожие на ножи листья грациозно кивали в такт ветру. Что невыразимо обрадовало мою злобную эгоистичную сущность.

Я вошел в дом. Заднюю гостиную уже закончили и обставили отобранными мной прекрасными старинными стульями, а на пол положили толстый бледный персидский ковер блекло‑красного цвета.

Я всмотрелся в длинный холл, в свежие обои с белыми и золотыми полосками, в растянувшийся на ярды темный ковер, и увидел, что в дверях передней гостиной стоит Луи.

– Не спрашивай, где я был и что делал, – сказал я.

Я подошел к нему, оттолкнул его в сторону и прошел в комнату. Она превзошла все мои ожидания. Между окнами стояла точная копия его старого письменного стола, золотой дамастовый диван с горбатой спинкой и овальный столик, инкрустированный красным деревом. А у дальней стены – спинет.

– Я знаю, где ты был, – ответил он, – и знаю, что ты сделал.

– Да? И что дальше? Уничижительная бесконечная лекция? Давай быстрее. Чтобы я уже мог пойти спать.

Я повернулся к нему лицом, чтобы проверить, какое впечатление на него произвел этот резкий отпор и произвел ли вообще, а там, рядом с ним, сложив руки на груди, прислонившись к дверному косяку, стоял Дэвид, одетый в великолепный черный бархат.

Оба они смотрели на меня с бледными, ничего не выражающими лицами. Дэвид был выше и темнее, но они производили удивительно похожее впечатление. Лишь постепенно до меня дошло, что Луи по этому случаю приоделся, причем на этот раз выбрал одежду, которая не выглядела так, как будто ее достали из сундука на чердаке. Первым заговорил Дэвид.

– Завтра в Рио начинается карнавал, – сказал он еще более обольстительным, чем при жизни, голосом. – Я подумал, что мы могли бы поехать.

Я уставился на него с нескрываемым подозрением. Его лицо светилось темным светом. Глаза горели жестким блеском. Но рот был мягким, без намека на злобу или горечь. От него вообще не веяло угрозой.

Потом Луи очнулся от задумчивости и тихо удалился по холлу в свою старую комнату. Какое знакомое сочетание слабо поскрипывающих половиц и шагов! Я совершенно смутился и едва мог дышать. Я сел на диван и подозвал к себе Моджо, который уселся прямо передо мной, прижимаясь тяжеленным телом к моим ногам

– Ты серьезно? – спросил я. – Ты хочешь, чтобы мы поехали вместе?

– Да, – сказал он. – А потом в тропики. Что, если нам туда съездить? Углубиться в леса. – Он распрямил руки и, наклонив голову, принялся медленно ходить по комнате взад‑вперед. – Ты что‑то говорил, не помню когда... Может быть, еще до того, как все это случилось, я поймал один твой образ, какой‑то храм, неизвестный смертным, затерянный в джунглях. Подумать только, сколько там таится открытий!

Какое искреннее чувство, какой звучный голос.

– Почему ты простил меня? – спросил я.

Он остановился, посмотрел на меня, и я так увлекся созерцанием признаков нашей крови, разительно изменившей его кожу, волосы, глаза, что на секунду потерял ход мысли. Я поднял руку, умоляя его молчать. Ну почему я так и не смог привыкнуть к этому чуду? Я уронил руку, позволяя ему, нет, попросив его продолжать.

– Ты знал, что я тебя прощу, – ответил он прежним размеренным, сдержанным тоном. – С самого начала знал, что не перестану тебя любить. Что ты будешь мне нужен. Что я буду искать тебя и останусь именно с тобой, ни с кем другим.

– Ох, нет. Клянусь, я не знал, – прошептал я.

– Я ушел на некоторое время, чтобы наказать тебя. С тобой действительно никакого терпения не хватит. Ты и впрямь распроклятое создание, как тебя называют те, кто мудрее меня. Но ты знал, что я вернусь. Ты знал, что я здесь.

– Нет, я об этом и не мечтал.

– Только не надо опять плакать.

– Мне нравится плакать. Я не могу не плакать. Иначе с чего бы мне плакать так часто?

– Давай, прекращай!

– Ну и весело нам будет! Ты считаешь себя в этом собрании главным, не так ли? Ты что, собрался учить меня жить?

– Опять все сначала?

– Ты даже внешне теперь не старше меня, и ты в принципе никогда не был старше. Мое прекрасное, неотразимое лицо ввело тебя в заблуждение самым простым и глупым образом. Я здесь главный. Это мой дом. Я буду решать, едем мы в Рио или нет.

Он засмеялся. Сначала медленно, потом свободнее и искреннее. Единственная угроза, которая от него исходила, крылась в мгновенных резких переменах выражения лица, в мрачном блеске глаз. Но я точно не знал, угроза это вообще или нет.

– Ты главный? – презрительно спросил он. С былой властностью.

– Да, я. Итак, ты сбежал... ты хотел продемонстрировать мне, что можешь прожить и без меня. Ты можешь охотиться самостоятельно, можешь найти укрытие на день. Я тебе не нужен. Но ты здесь!

– Ты едешь с нами в Рио или нет?

– Еду с вами! Ты сказал «с нами»?

– Именно так.

Он подошел к ближайшему к дивану креслу и сел. До меня дошло, что он уже полностью управляет своими новыми силами. А я, конечно, не могу вычислить, насколько он на самом деле силен, если буду просто его разглядывать. Слишком уж вводит в заблуждение смуглый оттенок его кожи. Он скрестил ноги и принял непринужденную, расслабленную позу, сохранив при этом свойственное Дэвиду достоинство.

Возможно, дело было в том, что прижатая к спинке кресла спина оставалась прямой, или в элегантном положении руки, лежавшей на лодыжке, и второй руки, слившейся с подлокотником.

Достоинство нарушали только густые волнистые коричневые волосы, падающие на лоб, так что в результате ему пришлось бессознательно встряхнуть головой.

Но его сдержанность неожиданно растаяла; на лице внезапно проявились отметины серьезного замешательства, а затем – откровенного страдания.

Я не мог этого выносить. Но заставил себя молчать.

– Я пытался тебя ненавидеть, – признался он потухшим голосом, широко раскрывая глаза. – Все очень просто: у меня не вышло. – На миг в нем мелькнула угроза, знаменитая сверхъестественная злость, но потом лицо стало совсем несчастным и, наконец, просто грустным.

– Почему же?

– Не играй со мной.

– Я никогда с тобой не играл! Я говорю то, что думаю. Как ты можешь меня не ненавидеть?

– Если бы я тебя возненавидел, то совершил бы ту же самую ошибку, что и ты, – сказал он, подняв брови. – Разве ты не понимаешь, что ты сделал? Ты дал мне свой дар, но избавил меня от капитуляции. Ты перенес меня через барьер со всем своим мастерством и силой, но не потребовал от меня смертного поражения. Ты вырвал решение из моих рук и дал мне то, чего не хотеть я не мог.

У меня не было слов. Все правда, но хуже лжи я в жизни не слышал.

– Значит, насилие и убийство и есть наш путь к славе! Я на это не куплюсь. Это гнусно. Все мы прокляты, теперь ты тоже проклят. Вот что я с тобой сделал.

Он снес это, как несколько легких пощечин, немного вздрогнув, а затем опять обратив на меня глаза

– Тебе понадобилось двести лет, чтобы узнать, что тебе нужно, – сказал он. – Я понял это в тот момент, когда вышел из ступора и увидел, что ты лежишь на полу. Ты был похож на пустую скорлупу. Я знал, что ты зашел слишком далеко. Я пришел из‑за тебя в ужас. Ведь я видел тебя новыми глазами.

– Да.

– Знаешь, что пришло мне в голову? Я решил, что ты нашел способ умереть. Ты отдал мне всю свою кровь, до капли. А теперь погибал на моих глазах. Я понял, что люблю тебя. Я понял, что прощаю тебя. И с каждым глотком воздуха, с каждым новым открывавшимся передо мной оттенком или формой я все лучше понимал, что хотел этого – нового восприятия, новой жизни, которую никому из нас не описать! Да, я не мог в этом признаться. Не мог не проклинать тебя, не мог с тобой ненадолго не поссориться. Но в конечном счете важно то, что это было ненадолго.

– Ты намного умнее меня, – тихо сказал я.

– Ну конечно, а чего ты ожидал?

Я улыбнулся и развалился на диване.

– Да, вот он, Обряд Тьмы, – прошептал я. – Как правы были старейшие, что дали ему это имя. Интересно, не сам ли я себя перехитрил? Ведь передо мной сидит вампир, вампир огромной силы, мой личный отпрыск – и что ему до прежних эмоций?

Я посмотрел на него и снова почувствовал, как подступают слезы. Они меня никогда не подводят.

Он хмурился, слегкаа приоткрыв рот, и мне показалось, будто я нанес ему ужасный удар. Но он мне не ответил. Он выглядел так, словно я поставил его в тупик, покачал головой, как будто не знал, что ответить.

И я осознал, что вижу в нем не столько уязвимость, сколько сочувствие и нескрываемую заботу обо мне.

Он внезапно встал с кресла, упал передо мной на колени и положил руки мне на плечи, совершенно не обращая внимания на моего верного Моджо, который уставился на него безразличными глазами. Сознавал ли он, что именно так я стоял перед Клодией в горячечном бреду?

– Ты не изменился, – сказал он. – Совсем не изменился.

– Не изменился по сравнению с чем?

– Каждый раз, когда ты приходил ко мне, ты задевал меня за живое, вызывал во мне глубокое желание тебя защитить. Ты вызывал во мне любовь. И ничто не изменилось. Только ты еще больше запутался и нуждаешься во мне. Я ясно вижу, что мне предстоит вести тебя вперед. Я – твоя связь с будущим. Только с моей помощью ты встретишь грядущие годы.

– Ты тоже не изменился. Потрясающая наивность. Чертов дурак. – Я попытался стряхнуть его руку с плеча, но не вышло. – Тебя ждут большие неприятности. Вот увидишь.

– Как восхитительно. Ну идем, нам нужно ехать в Рио. Нельзя пропустить ни минуты карнавала. Хотя, конечно, потом мы сможем поехать еще... и еще... и еще... Пошли.

Я неподвижно сидел и долго‑долго смотрел на него, пока он снова не забеспокоился. Сжимавшие мои плечи пальцы оказались довольно сильными. Да, я все сделал отлично, шаг за шагом.

– В чем дело? – робко спросил он. – Ты меня оплакиваешь?

– Может быть, немного. Как ты и сказал, я не такой сообразительный, не всегда знаю, чего хочу. Но, наверное, я стараюсь запечатлеть этот момент у себя в голове. Я хочу запомнить его навсегда – какой ты сейчас, здесь, со мной... пока еще ничего не испортилось.

Он встал и без заметного усилия, потянув меня за собой, поставил меня на ноги. Когда он заметил мое удивление, на его лице заиграла торжествующая улыбка.

– Да, наша драка – это будет нечто, – сказал я.

– Что ж, можешь подраться со мной в Рио, когда будем танцевать на улицах.

Он поманил меня за собой. Я точно не знал, что мы теперь будем делать и как совершим это путешествие, но я испытывал чудесное волнение, и, честно говоря, мне было наплевать на мелочи.

Конечно, Луи придется уговаривать ехать, но мы против него скооперируемся и как‑нибудь его заманим, невзирая на его сдержанность.

Я уже было собирался выйти следом за ним из комнаты, когда мое внимание привлек один предмет. Он лежал на старом столе Луи.

Это был медальон Клодии. Цепочка свернулась в кольцо, отражая свет каждым своим звеном, овальный футляр был открыт и прислонен к чернильнице, и ее личико смотрело прямо на меня.

Я протянул руку, поднял медальон и внимательно посмотрел на портрет. И меня посетило печальное осознание.

Она перестала быть воспоминанием. Она превратилась в лихорадочный бред. Она стала призраком из больницы в джунглях, фигуркой, стоявшей на солнце в Джорджтауне, духом, мечущимся в тенях Нотр‑Дам. При жизни она никогда не была моей совестью! Только не Клодия, моя безжалостная Клодия. Что за сон! Просто сон.

Пока я с горечью рассматривал ее, в очередной раз оказавшись на грани слез, на губы мои закралась мрачная потаенная улыбка. Ведь ничто не изменилось, когда я осознал, что собственноручно приписал ей эти слова. То, что они означали, было правдой. Я действительно получил шанс на спасение – и отказался от него.

Держа в руках медальон, я хотел сказать ей что‑нибудь. Я хотел сказать что‑нибудь той, кем она была, и своей собственной слабости, и обитавшему во мне жадному зловредному существу, которое опять восторжествовало. Это правда. Я выиграл.

Да, мне так ужасно хотелось произнести какие‑нибудь слова. Слова, исполненные поэзии, глубокого смысла, которые искупили бы мою жадность, мои пороки, страсти моего сердца. Ведь я еду в Рио, не так ли? С Дэвидом и с Луи, и начинается новая эра...

Да, скажи что‑нибудь – ради всего святого, ради Клодии – напусти мрака, покажи, что за этим стоит. Господи, распори завесу, покажи жуткую суть.

Но я не смог.

Нет, правда, что еще говорить?

Я уже все сказал.

 

Лестат де Лионкур

Новый Орлеан

1991

 

 


[1]Из стихотворения В. Блейка «Тигр» (перевод К. Бальмонта).

 

[2]Перевод А. Эппеля

 

[3]Перевод А. Сергеева

 

Оглавление

Введение …………………………………………………………………………………
Тема 1. Введение в курс «История»…………………………………………………….
Тема 2. Первобытный мир и зарождение цивилизации……………………………….
Тема 3. Первые государства. Великие державы Древнего Востока………………….
Тема 4. Античная цивилизация. Древняя Греция. Древний Рим……………………...
Приложение 1…………………………………………………………………………….
Приложение 2…………………………………………………………………………….

Введение.

Рабочая тетрадь по дисциплине «История» адресована студентам 1 курса всех направлений, обучающихся в Колледже Бирского филиала БашГУ.

Данное пособие разработано в соответствии с требованиями Федерального государственного образовательного стандарта III поколения, содержит задания и вопросы проблемного, творческо-исследовательского характера.

В процессе преподавания дисциплины «История» особое внимание уделяется проектной деятельности студентов, которая помогает им совершенствовать умения и навыки исследовательской деятельности, развивает творческие способности. В приложении 2 дается краткое пошаговое описание проектной деятельности учащихся, перечислены основные критерии оценивания творческо-исследовательских проектов, выполненных студентами.

В ходе выполнения заданий студентам рекомендуется использовать учебникавтора Артемова В.В.[1] «История для профессий и специальностей технического, естественно-научного, социально-экономического профилей» (далее – Учебник).

Учебно-тематический план дисциплины «История (Ч. 1)»

№ занятия Тема занятия Количество часов
1. Введение в курс «История».
Глава 1. История древнего мира.
2. Первобытный мир и зарождение цивилизации.
3. Первые государства. Великие державы Древнего Востока.
4. Античная цивилизация. Древняя Греция. Древний Рим.
5. Обобщающее занятие по истории древнего мира.
Глава 2. Средневековые цивилизации Запада и Востока.
6. Гибель Западной римской Империи. Великое переселение народов и образование варварских королевств в Европе. Византийская империя.
7. Восток в средние века. Возникновение ислама.
8. Империя Карла Великого и ее распад. Феодальная раздробленность в Европе.
9. Основные черты западноевропейского феодализма. Средневековый европейский город.
10. Католическая церковь в средние века. Крестовые походы.
11. Зарождение централизованных государств в Европе.
Средневековая культура Западной Европы. Начало Ренессанса.
12. Обобщающий контроль по истории средних веков.
Глава 3. От Древней Руси к московскому государству.
13. Образование Древнерусского государства. Крещение Руси и его значение
14. Общество Древней Руси. Раздробленность на Руси.
15. Монгольское завоевание и его последствия. Натиск с Запада. Начало возвышения Москвы.
16. Образование единого Русского государства.Россия в правление Ивана Грозного.
17. Смутное время. Российское государство в XVII вв.
18. Древнерусская культура. Культура Руси концаXIII – XVIIвв.
19. Башкортостан с древнейших времен до конца XVII в. Ранняя история Бирска.
20. Итоговое занятие по главам 1-3.
Итого

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.161 сек.)